Выборгская сторона встретила молодого князя не салонным блеском гранитных набережных, а глухим, утробным гулом нарождающегося промышленного века.

За Сампсониевским мостом аристократический Петербург с его лепными карнизами и жандармскими постами словно растворился в промозглом тумане. Здесь высились закопченные кирпичные громады механических заводов, в небо плевали сажей десятки толстых фабричных труб, а мощеные булыжником тракты были разбиты тяжелыми ломовыми подводами, везущими чугунные болванки и мешки с каменным углем. Пахло здесь терпкой гарью, паровозным шлаком, машинным маслом и кисловатым духом дешевых трактиров для мастеровых.

Сани свернули в глухой тупик возле набережной Большой Невки, где за высоким дощатым забором с колючей проволокой притаился длинный приземистый ангар из красного неоштукатуренного кирпича. Над коваными воротами криво висела жестяная вывеска: «Механическое заведение барона К.Ф. фон Дризена. Привилегированные опыты самоходных повозок и кинетических аппаратов».

Ерофей натянул вожжи, осаживая взмыленных вороных, и обернулся через плечо:

— Приехали, ваше сиятельство. Только сдается мне, неладное тут творится. Вон, у калитки мужики со слесарными молотками кучкуются, смурные все, точно перед бунтом.

У ворот действительно переминались с ноги на ногу с полдюжины мастеровых в промасленных кожаных фартуках и картузах. Работяги курили вонючую махорку из самокруток, сплевывали под ноги в грязный снег и громко, не стесняясь в выражениях, поминали матушку барона, немецкую родню до седьмого колена и царские субсидии.

Захар легко выпрыгнул из саней, запахнув дорожный редингот от сырого ветра. Трость черного дерева с глухим стуком коснулась наледи. Стоило княжичу сделать два шага к калитке, как его породистая стать, соболиная шинель нараспашку и тяжелый, немигающий взгляд янтарных глаз заставили мастеровых моментально проглотить очередное ругательство. Мужики неловко стянули засаленные картузы, пятясь к забору и признавая породу, с которой спорить на Выборгской стороне не рисковали даже беглые каторжники.

Княжич толкнул тяжелую дубовую дверь ангара и перешагнул порог.

Внутри царил сумрачный, холодный хаос. Огромное сводчатое помещение освещалось лишь мутными окнами под самым потолком да несколькими шипящими керосиновыми горелками. В воздухе стоял удушливый коктейль из запахов перегретого сурепного масла, паяльной кислоты, свежей железной стружки и резкого озона, какой бывает в грозу или при пробое мощных магических накопителей.

Посреди мастерской, окруженное токарными станками и грудами искореженного чугуна, высилось главное детище барона — та самая трехтонная самодвижущаяся платформа, о которой еще три дня назад трубили столичные газеты.

Вблизи агрегат производил впечатление чудовищного порождения сумрачной фантазии провинциального кузнеца. Четыре гигантских деревянных колеса с массивными железными шипами были насажены на кованые оси толщиной в бревно. Дубовая рама, скрепленная чугунными накладками на болтах, просела под чудовищным весом привода.

Вся задняя часть повозки была загромождена медными змеевиками, манометрами со стрелками и массивным бронзовым автоклавом размером с пивную бочку. Верхняя крышка котла была сорвана, а из нутра механизма сиротливо торчали осколки исполинской кварцевой друзы, некогда бывшей сердцем машины. Кристалл раскололся пополам, его грани помутнели и покрылись безобразной сажей, а медные трубки вокруг вздулись и лопнули, точно перезрелые стручки гороха.

Возле раскуроченной машины, опершись руками о верстак и уронив голову на скомканные чертежи, сидел человек.

Барон Карл фон Дризен выглядел краше в гроб кладут. Форменный путейский сюртук с оторванной пуговицей был покрыт масляными разводами, кружевные манжеты превратились в серые тряпки, а соломенные волосы торчали клочьями во все стороны. Рядом на верстаке стоял ополовиненный стакан мутной казенной водки и лежала запечатанная сургучом повестка из военного трибунала. Чуть поодаль двое немолодых немцев-механиков в закопченных очках уныло соскребали напильниками заусенцы с новой латунной муфты, тихо переругиваясь на берлинском диалекте.

— Еще три атмосферы давления в контуре, Карл, и этот кварц снова разлетится к чертовой матери, — сипло бубнил старший мастер, откладывая инструмент. — Я говорил тебе в Кронштадте: уральский кристалл не держит ударную волну. Природная жила неоднородна. Нам нужен горный хрусталь из Баварии, а границы закрыты жандармами из-за твоих ладожских сказок!

— Замолчи, Готлиб… — глухо, не поднимая головы, простонал Дризен. — Где я возьму баварский хрусталь? У меня в кармане два медных пятака и долг казне в пятьдесят тысяч. Завтра сюда явятся судебные приставы с казаками, опечатают станки, а меня под белы рученьки свезут в долговую яму на Литейном… Все кончено.

— Кончено то, барон, что изначально было мертворожденным уродцем, — раздался из полумрака звонкий, насмешливый голос, заставивший обоих слесарей вздрогнуть и выронить гаечные ключи.

Дризен медленно, с трудом оторвал лицо от чертежей. Его воспаленные, красные от бессонницы глаза сфокусировались на высокой темной фигуре Захара, неторопливо обходившего покалеченный самоход.

— Вы… кто вы такой? — прохрипел изобретатель, поднимаясь на негнущихся ногах. — Как вы сюда попали? Мастерская закрыта для праздных зевак! Если вы из кредиторов купца Смирнова, то передайте вашему хозяину…

— Если бы я был кредитором Смирнова, Карл Федорович, ваши станки уже грузили бы на баржи, а вы примеряли бы кандалы, — Захар остановился у развороченного котла, брезгливо коснувшись тростью треснувшего автоклава. — Меня зовут князь Захар Ингрийский. И я пришел посмотреть, на какую именно нелепицу Военное министерство умудрилось спустить пятьдесят тысяч казенных ассигнаций.

Фамилия Ингрийского подействовала на несчастного штабс-капитана как ушат ледяной воды. В Петербурге не осталось ни единого человека, кто за последние двое суток не слышал бы о молодом герое, спасшем брата государя от прусских мин.

Дризен судорожно попытался застегнуть сюртук, одернул рукава и вытянулся во фрунт:

— Ваше сиятельство… Простите великодушно, не признал. Света белого не вижу от этих проклятых расчетов… Но смею вас заверить! Концепция машины верна! Принцип самоходного перемещения доказан на Марсовом поле! Если бы не дефект кварцевой жилы, предоставленной казенным горным ведомством…

— Бросьте выгораживать собственную безграмотность уральскими камнями, барон, — перебил его Захар, и в тоне юноши прорезалась такая ледяная, уничтожающая уверенность, что немецкие механики за верстаком невольно выпрямили спины.

Княжич снял лайковую перчатку, сунул руку прямо в чрево раскуроченного механизма и двумя пальцами подцепил закопченный осколок кварца.

Для Закарии, чья память хранила тысячи лет наблюдения за адскими кузнями и манипуляциями с чистой первичной энергией, инженерная слепота смертного механика была очевидна с первого же взгляда на медные патрубки. Человеческая наука пыталась втиснуть непостижимую стихийную магию в рамки привычной ньютоновской механики, уподобляя тончайший эфир обычному водяному пару из чайника.

— Вы мыслите категориями паровозного кочегара, любезный Карл Федорович, — Захар небрежно подбросил кристалл на ладони. — Что вы пытались сделать? Вы взяли сырой эфир, загнали его в замкнутый медный автоклав и попытались силой выжать из него кинетический импульс, чтобы толкнуть тяжелый поршень. Вы полагали, что магическая эманация будет послушно давить на металл, словно кипящая вода?

— Но ведь на холостом ходу поршни двигались! — вспыхнул изобретатель, пытаясь защитить свое детище. — Давление в цилиндрах достигало двенадцати атмосфер! Кривошипный вал выдавал сорок оборотов в минуту!

— На холостом ходу, барон, и пустое колесо с горы катится, — усмехнулся княжич, бросив осколок обратно в железное чрево. Раздался сухой, сиротливый звон. — Вы не понимаете самой природы силы, которую пытаетесь оседлать. Эфир — это не сжатый воздух. При резком торможении или рывке тяжелой платформы на ухабе кинетическая отдача возвращается по штоку поршня обратно в автоклав. Происходит резонансный гидроудар маны. В вашем кварце возникает стоячая волна с частотой в несколько тысяч колебаний, кристаллическая решетка минерала входит в самовозбуждение, нагревается изнутри и лопается от внутреннего напряжения.

Дризен замер с открытым ртом. Его губы беззвучно шевелились, повторяя слова князя:

— Резонансная… стоячая волна? Но в трудах профессора Гельмгольца…

— Профессор Гельмгольц пусть дальше препарирует лягушачьи лапки в Гейдельберге, — отрезал Захар, обходя монструозную платформу кругом. — Ваша повозка порочна в самой своей основе. Посмотрите на эти колеса! Вы нацепили на ступицы полтора пуда листового железа, чтобы выдержать вес чугунного привода, и тем самым утроили сопротивление качению. Ваши медные трубки текут на каждом стыке, потому что эфир при расширении растворяет оловянный припой. А главное — запас хода. Чтобы проехать жалкие двадцать верст, вам требуется возить с собой кварцевую друзу размером с могильную плиту, стоимостью в три деревни с крепостными душами!

Пожилой механик Готлиб медленно снял закопченные очки, вытер лоб ветошью и хрипло произнес на ломаном русском:

— Господин офицер прав, Карл. Я три месяца толковал тебе то же самое: эта дура жрет кристаллы быстрее, чем полковая кухня сухари. Мы уперлись в тупик. Без нового принципа передачи силы эта телега никогда не доедет даже до Гатчины.

Дризен тяжело опустился на табурет, закрыв лицо грязными, дрожащими ладонями. Последняя соломинка иллюзий сломалась под безжалостным анализом столичного гостя.

— Зачем вы пришли, ваше сиятельство? — глухо донеслось из-под ладоней барона. — Поглумиться над неудачником? Доказать, что столичные дворяне умнее армейских инженеров? Я и сам знаю, что разорен. Завтра меня лишат офицерского патента. Можете не утруждать себя сарказмом.

Захар подошел к верстаку, отодвинул тростью грязный стакан с водкой и небрежно бросил поверх повестки трибунала сложенный вдвое лист гербовой бумаги с золотым тиснением Санкт-Петербургского учетного банка.

— Я пришел спасти ваш гений от вашей же глупости, Карл Федорович.

Дризен вздрогнул, медленно убрал руки от лица и перевел взгляд на бумагу.

Это был банковский чек на предъявителя на сумму ровно в шестьдесят тысяч рублей серебром с личной факсимильной подписью светлейшего князя Захара Ингрийского.

— Пятьдесят тысяч пойдет на немедленное погашение вашего долга перед Главным артиллерийским управлением, — ровным, гипнотическим голосом заговорил Захар, и в его медово-янтарных глазах на мгновение вспыхнули багровые искры преисподней, подчиняя волю сломленного человека. — Десять тысяч останется на выплату жалованья вашим рабочим и закупку нового сортового проката. Все долги мастерской закрываются сегодня до захода солнца.

Штабс-капитан смотрел на чек так, словно перед ним материализовался мешок с золотом из воздуха. Дыхание инженера перехватило, сердце заколотилось о ребра:

— Шестьдесят тысяч… Но за что?! Что вы требуете взамен, князь? Мою душу?!

— Ваша душа, барон, слишком дешево котируется на столичной бирже, оставьте ее себе, — Захар тонко, по-волчьи усмехнулся. — Мне нужны ваши мастерские, ваши станки, ваши руки и патентные права. С этой минуты вы прекращаете уродовать природный кварц и забываете о попытках толкать поршни чистым эфиром. Мы выбрасываем этот автоклав на помойку.

Княжич достал из кармана золотой карандаш, перевернул один из испорченных чертежей чистой стороной кверху и быстрыми, невероятно точными штрихами набросал контур компактного, вытянутого цилиндра с герметичной проточной камерой:

— Мы построим машину совершенно иного типа. Рабочим телом станет не эфир, а расщепленная вода. Обычная забортная вода, барон. Мой синдикат предоставит вам каталитические картриджи из особого магнето-тигельного сплава. Они не ломаются от вибрации и помещаются в кармане шинели. Вода под воздействием контура мгновенно распадается на чистый водород и кислород, смесь сгорает в малом рабочем объеме с чудовищной силой, толкая облегченные стальные поршни, а на выходе получается чистый пар. Никакого давления в баке, никакого риска взрыва и в десять раз меньше веса.

Дризен и оба механика склонились над эскизом, словно зачарованные язычники над явлением божества. Глаза инженера расширялись по мере того, как он вчитывался в кинематическую схему распределения потоков:

— Вода… Расщепление на элементы в непрерывном цикле без громоздких батарей? Боже мой… Но это же переворот! Это же полностью исключает необходимость возить с собой топливо! Достаточно ведра из ближайшей канавы!

— Именно, мой дорогой барон, — Захар спрятал карандаш в жилет и выпрямился во весь рост. — Вы получите славу величайшего изобретателя эпохи. Ваше имя будет стоять на всех табличках самоходов империи. Вы останетесь главным конструктором завода с окладом в пятьсот рублей в месяц и десятью процентами от прибыли. Но девяносто процентов предприятия, все права на двигатель и исключительная монополия на поставку каталитических картриджей будут принадлежать дому Ингрийских.

Княжич натянул лайковую перчатку и протянул руку штабс-капитану:

— Решайте, Дризен. Либо долговая каторга в Сибири и вечное забвение, либо завтра утром мы начинаем сборку первого в мире маговодородного экипажа, который навсегда сотрет конную тягу с карты Российской Империи.

Барон Карл фон Дризен даже не стал колебаться. Схватив протянутую руку Захара обеими ладонями, инженер с силой потряс ее, забыв про сословные различия и грязь на своих пальцах:

— Я согласен! Богом клянусь, князь, я сделаю все в точности по вашим чертежам! Мы сотворим это чудо!

— Не сомневаюсь, Карл Федорович, — Захар одарил его ослепительной, хищной улыбкой истинного хозяина положения. — Деньги в банке, курьер с образцом металла для картриджа прибудет завтра на рассвете. А этот чугунный памятник вашей прежней глупости велите мужикам разбить кувалдами на металлолом. Нам нужно свободное место для великих дел.

Повернувшись на каблуках, княжич зашагал к выходу из ангара.

За его спиной ошеломленные немецкие слесари уже вовсю гремели гаечными ключами, торопясь разобрать старый котел, а в душе древнего демона звенело холодное торжество. Последний кирпич в фундамент будущей монополии лег точно на свое место: теперь под пятой дома Ингрийских оказывались не только золото иностранных негоциантов и души столичных красавиц, но и сами железные мускулы великой сухопутной державы.

В третьем часу пополуночи в угловом кабинете родового дворца Ингрийских царила та особенная, гулкая тишина, какая наступает в доме, когда за стенами бушует балтийская пурга, а внутри жарко пышет изразцовая печь.

На широком чертежном столе из мореного ясеня под мягким янтарным светом двух экранированных эфирных ламп белел исполинский лист плотного бристольского ватмана.

Захар, сбросив сюртук и оставшись в тонкой сорочке с закатанными по локоть рукавами, орудовал стальным циркулем и тушевым рейсфедером. В углах стола лежали тяжелые латунные грузики, прижимавшие бумагу, а сам рисунок уже приобретал черты, способные ввергнуть столичных каретных мастеров в священный трепет.

Никаких неуклюжих почтовых коробок на тяжелых рессорах и никаких козел для кучера — раз уж лошадей перед повозкой больше не предполагалось, незачем было задирать нос машины к небу.

Княжич вычерчивал низкий, хищный силуэт с плавными обводами, напоминавшими прыжок степного барса. Скругленный капот, укрывающий компактный маговодородный блок; узкая щель радиаторной решетки из кованой бронзы; глубокая посадка двухместного открытого салона, защищенного полукруглым ветровым стеклом в три слоя граненого хрусталя, и широкие крылья над колесами, готовые отсекать комья весенней грязи на скорости в сорок верст в час. Это был не экипаж. Это был первый в мире хищник из стали и дерева, рожденный для пожирания имперских трактов.

Легкий, едва слышный щелчок балконного шпингалета разорвал сосредоточенную тишину.

Холодный сквозняк едва успел коснуться пламени спиртовки, как тяжелая бархатная портьера шевельнулась, и в кабинет, пахнув уличной морозной свежестью, сухим снегом и дорогим парижским илангом, скользнула гибкая тень.

Лидия Вяземская освоила дорогу по кованым решеткам зимнего сада с повадками заправской воровки, хотя в ее движениях не было и капли воровского страха. Напротив, княжна ступала по наборному паркету мягко, неслышно, точно сытая домашняя кошка, прокравшаяся к любимому камину в поисках ласки и хозяйского тепла.

На ней был распахнутый соболий полушубок, с которого на ковер осыпались крошечные искры тающего инея, а под мехом едва трепетала тончайшая ночная сорочка из черного лионского газа с глубоким разрезом от бедра, державшаяся на одних шелковых тесемках. Светлые кудри выбились из-под капюшона, щеки после мороза пылали маковым цветом, а изумрудные глаза в полумраке блестели тем самым шальным, плутовским огнем, который невозможно скрыть ни под каким светским веером.

Захар даже не оторвал рейсфедера от ватмана, выводя плавную дугу заднего крыла:

— Лидочка, вам право слово стоит записаться в лейб-гвардии пластунский батальон. Ваша способность проникать в чужие покои через запертые форточки начинает всерьез беспокоить моих швейцаров.

Девушка тихонько фыркнула, сбросила полушубок прямо на пуфик у дверей и неслышно подошла к столу сзади.

— Ваши швейцары, Захар Натанович, спят как сурки, объевшись казенной каши, — промурлыкала она, подходя вплотную и обнимая его со спины за плечи.

Ее прохладные точеные пальчики скользнули по его шее, зарываясь в смоляные волосы у затылка, а обнаженная грудь сквозь невесомый газ сорочки прижалась к его спине, передавая частую, мелкую дрожь нетерпения.

— А я два часа ворочалась в своей шелковой постели, считала овец и проклинала тот день, когда переступила порог вашей бенуарной ложи. Вы колдун, Ингрийский. Злой, бессовестный колдун. От вас у меня в груди все горит, точно туда бросили горящий уголь. Я замерзла… согрейте меня немедля, или я переверну вашу чернильницу прямо на эти дурацкие чертежи!

Княжич неторопливо отложил инструмент, отер пальцы батистовой салфеткой и медленно обернулся в кресле.

Их взгляды встретились — насмешливый, янтарно-золотой взор древнего владыки преисподней и отчаянный, пьяный от жажды взор столичной аристократки, окончательно сгоревшей в огне порока.

Слова стали не нужны.

Страсть вспыхнула мгновенно, без светских предисловий и салонных экивоков, заполнив собой все пространство огромного дубового кабинета.

Захар поднялся одним слитным, хищным движением, перехватил девушку за тонкую талию и рывком усадил прямо на край чертежного стола. Латунные грузики с сухим стуком покатились в стороны, ватман с чертежом повозки смялся под ее стройными бедрами, но Лидия лишь судорожно ахнула, впиваясь пальцами в его плечи и притягивая княжича к себе.

Ее губы — горячие, пахнущие горьким миндалем и сладким вином — жадно накрыли его рот в глубоком, исступленном поцелуе. Она не просила пощады и не пыталась казаться скромницей: тонкий газ ночной сорочки с тихим шелестом соскользнул с ее плеч, обнажая безупречное фарфоровое тело, подсвеченное снизу теплым янтарным сиянием ламп.

Горячие ладони Захара скользили по ее бархатной коже, сминая, лаская и подчиняя каждую клеточку девичьей плоти своей воле. Кабинет погрузился в водоворот тяжелого, пьянящего бреда: глухие стоны княжны эхом отдавались под лепными сводами потолка, смешиваясь с шелестом раскиданных чертежей, скрипом полированного дерева и сухим треском углей в камине. Он брал ее с той властной, неотвратимой мощью, перед которой смертная природа могла лишь трепетать и растворяться в исступлении, выжимая из изнемогающей красавицы слезы дикого, чистого экстаза, пока ее пальцы судорожно царапали его спину, требуя еще большей глубины и забвения.

Спустя час буря улеглась, сменившись той прозрачной, благословенной тишиной, какая бывает лишь после спада великого шторма.

Эфирные лампы на столе были притушены до едва заметного, дымчато-сапфирового свечения, создававшего в комнате уютный полумрак.

Лидия покоилась на широкой низкой оттоманке у камина, застеленной пушистыми собольими шкурами. Девушка лежала на боку, подложив согнутую в локте руку под голову; ее светлые кудри живописно разметались по темному меху, на алебастровой коже груди и бедер играли мягкие золотистые блики догорающих углей, а на припухших алых губах блуждала блаженная, сытая улыбка избалованной кошки. Сил на то, чтобы натянуть хотя бы край шелкового покрывала, у княжны не осталось вовсе — тело звенело сладкой истомой, разливающейся по жилам теплым медом.

Захар сидел напротив в глубоком вольтеровском кресле.

На коленях юноши покоился деревянный планшет с чистым листом зернистой рисовальной бумаги, а в пальцах легко покачивался тонкий брусок мягкого итальянского угля.

Движения руки князя были скупыми, точными и невероятно плавными. Черный уголь с тихим, сухим шуршанием касался шероховатой поверхности, мгновенно схватывая игру света и тени: изгиб ее тонкой талии, крутую линию бедра, утопающего в собольем ворсе, трепетную ложбинку между ключицами и полуприкрытые веки, за которыми мерцал изумрудный туман.

— Вы еще и рисуете, князь? — едва слышно, сонным грудным шепотом подала голос Лидия, не шевелясь и боясь разрушить это странное, почти священное оцепенение. — Мне казалось, ваша стихия — чугун, золото и сабельные удары.

— Истинный огонь, Лидочка, способен не только плавить металл, но и запечатлевать прекрасное, — не отрывая взгляда от бумаги, негромко отозвался Захар. Линия угля легла на лист, очерчивая контур ее округлого плеча. — Было бы непростительным расточительством оставить столь совершенное создание без должного внимания к деталям. Лежите смирно, прелесть моя. Поворот вашей шеи сейчас достоин кисти самого Леонардо.

Лидия тихо, сладко вздохнула, закрывая глаза. Тепло камина ласкало обнаженную кожу, в комнате пахло остывающим воском, лавандой и терпким табаком, а присутствие Захара дарило такое всепоглощающее чувство безопасности и первозданной силы, какого она не знала за всю свою светскую жизнь.

И тогда Захар заговорил.

Это не были стихи на русском или французском языке, к которым привыкли столичные барышни на литературных вечерах у княгини Одоевской.

Голос юноши зазвучал низко, бархатно, с легким гортанным рокотом, от которого в воздухе кабинета явственно запахло грозовым озоном и сухой серой. Слова древнего инфернального наречия лились плавно, словно расплавленное темное золото, перекатываясь тяжелыми, певучими ритмами:

«Зар-эш намар ил-турис волан…

Аш-кадар мириэль сун-дарихар…»

Лидия вздрогнула, по ее спине пробежала стая сладких, мурашечных искр.

Она не понимала ни единого слова, но сама мелодика этой жуткой и прекрасной речи действовала на сознание девушки почище самого крепкого опийного настоя. Звуки вибрировали прямо в груди, резонируя с незримой печатью подчинения, которую демон оставил в ее ауре.

Ей чудились бесконечные базальтовые сады под черным звездным небом, багровые реки, текущие среди хрустальных скал, и шепот древних существ, воспевающих вечную, не знающую смертного тлена красоту и страсть. Каждое слово Захара словно мягко поглаживало ее обнаженную кожу, убаюкивало растревоженную душу, смывая остатки дневных светских тревог, страх перед родительским гневом и стыд за совершенный грех.

Девушка замурлыкала во сне, плотнее вжимаясь щекой в соболий мех. Дыхание ее стало глубоким, ровным и безмятежным; длинные ресницы опустились на напудренные щеки, а пальцы слабо разжались, отпуская край шкуры.

Захар сделал последний, тонкий штрих углем, растушевал подушечкой пальца тень под ее ключицей и отложил планшет на столик.

Рисунок на бумаге дышал жизнью. Обнаженная княжна Вяземская казалась спящей античной нимфой, пойманной в капкан черного бархата и древней магии.

Княжич бесшумно поднялся с кресла, подошел к оттоманке и бережно укрыл спящую красавицу тяжелым собольим покрывалом до самого подбородка.

Затем он подошел к широкому стрельчатому окну, за которым над шпилями Петропавловской крепости медленно занималась холодная невская заря.

Захар достал тонкую пахитоску, чиркнул ногтем, высекая крошечную синюю искру, и сладко затянулся. Впереди был тяжелый день: запуск мастерских на Выборгской стороне, оформление патентов и новый раунд игры с имперским министерством. Но сейчас, в предрассветном полумраке, древний владыка бездны просто курил, глядя на спящую девушку и наслаждаясь тем, как безупречно и послушно этот хрупкий смертный мир ложится к его ногам.