Морозное утро на Миллионной улице только-только занималось сизым, колючим светом, когда тяжелые кованые ворота родового гнезда Ингрийских бесшумно пропустили хозяйские сани.

В доме царила благоговейная, почти монашеская тишина. Слуги, вышколенные ночным визитом молодого барина и недавней показательной поркой старшего наследника, передвигались по коридорам в мягких войлочных туфлях, боясь звякнуть даже серебряной чайной ложкой.

Захар поднялся в личные покои на втором этаже, сбросил соболью шинель на руки замершему швейцару и прошел в малую угловую гардеробную. Несмотря на то что адская суть князя преисподней играючи переваривала любые объемы алкоголя, смертная оболочка семнадцатилетнего юноши после бурной ночи с цыганами, жженкой и двумя ненасытными восточными наложницами великого князя ощущала легкую истому в суставах. Кровь требовала… но разум желал покоя.

В прихожей уже пыхтел пузатый медный самоварчик на древесных углях, а старый дворецкий Карл Маврикиевич, уловив особое распоряжение господина, лично выставил на серебряный поднос пузатый чугунный ковшик.

Никакого французского кофия и никаких церемонных китайских церемоний.

Захар засыпал в кипящую воду добрые три горсти отборного плиточного караванного чая — черного, смолистого байхового листа, пахнущего дымом костров и сыромятной кожей седельных мешков. Юноша поставил варево прямо на раскаленные угли, не давая ему остыть, пока чай не превратился в густой, антрацитово-черный деготь.

Запах от напитка пошел такой едкий и терпкий, что старый слуга у двери невольно заморгал, сдерживая слезы.

— Батюшка, Захар Натанович, — тихонько прошелестел Карл, поклонившись, — так ведь этакой заваркой ямщики на каторжных трактах лошадей от падежа отпаивают… Сердечко-то не прихватит с непривычки?

— Сердечко у меня, Карлуша, из тульской оружейной стали ковано, — усмехнулся княжич, небрежно отмахнувшись.

Захар поднял чашку из толстого граненого стекла, наполненную до краев этой обжигающей, горькой смолой, и выпил до дна в три крупных, неторопливых глотка, даже не поморщившись.

В рот хлынула первозданная, дикая горечь дубильных веществ и концентрированного кофеина. Мертвая смертная вязкость в жилах моментально лопнула. Адское пламя внутри отозвалось на горький настой гулким, довольным урчанием: сосуды расширились, остатки винных паров испарились через поры кожи легким, невидимым сизым дымком, а зрение и слух обострились до кристальной, хищной четкости.

— А вот теперь можно и кости прогреть, — выдохнул юноша, потягиваясь всем телом так, что суставы издали сухой, сытый щелчок.

Купальня князей Ингрийских занимала полукруглую залу с высоким сводчатым потолком, выложенную плитами белого каррарского мрамора с тонкими прожилками янтаря.

Посреди комнаты возвышалась исполинская ванна, вытесанная из цельного куска уральского серпентинита и покоящаяся на кованых лапах бронзовых грифонов. Из медных кранов в виде львиных голов с глухим шумом хлестала крутая, парящая вода, от которой во все стороны расходились клубы густого, горячего тумана.

Дворовые девки по знаку дворецкого вылили в воду три хрустальных флакона с тягучим алтайским кедровым маслом и отваром можжевеловых ягод, наполнив воздух купальни смолистым, терпким духом таежного бора.

Захар сбросил шелковый халат и плавно опустился в кипящую бездну.

Обычный смертный дворянин от такой температуры вылетел бы из лохани с содранной кожей, истошно вопя о помощи. Но для владыки серных факторий обжигающий кипяток был лишь ласковым весенним ручьем. Вода приятно обняла мускулистые плечи, смывая дорожную пыль, запах пороховой гари вчерашнего взрыва и сладковатый мускус чужих женских духов. Княжич откинул голову на мягкий валиковый подголовник из тисненой кожи, прикрыл веки и глубоко, с наслаждением выдохнул.

Тяжелая дубовая дверь купальни неслышно приотворилась.

Сквозь клубы пара на мозаичный пол ступил барон Платон Савельевич фон Ольденборг. Помолодевший стряпчий, надушенный тонким английским одеколоном, был уже при полном параде: сюртук стального цвета сидел как влитой, серебряные волосы были аккуратно зачесаны назад, а под мышкой покоилась пухлая кипа свежих утренних газет, перевязанных желтой шелковой лентой.

— С легким паром, ваше сиятельство, — чинно поклонился Платон, присаживаясь в сухое плетеное кресло у мраморной балюстрады. — Погляжу, ночные маневры с его высочеством завершились полным разгромом цыганских обозов?

— Цыгане спят вповалку, Михаил Николаевич видит во сне взятие Царьграда на бронированных телегах, а казна «Приюта Двенадцати» обогатилась на три тысячи целковых, — Захар не открывал глаз, лениво черпая ладонью парящую воду и выливая ее себе на грудь. — Выкладывай, Савельич, чем нынче дышит наш благословенный курятник? Что брешут на углах?

Платон щелкнул замком сафьяновой папки, извлек первый лист с еще пахнущей кисловатым свинцом краской и с легким поклоном кашлянул:

— Перво-наперво, извольте радоваться: «Северная пчела» вышла двойным тиражом с траурной каймой и огромным гравюрным портретом вашей милости на первой полосе. Заголовок аршинный: «Герой Ладоги! Князь Захар Ингрийский заслоняет августейшую грудь от тевтонского свинца!». Господин Булгарин расстарался на славу, слезу вышибает с первых строк. Пишет, будто вы, невзирая на разорванное осколком плечо и бушующее инфернальное пламя рудников, лично вынесли великого князя из огня на руках, читая вслух молитву Архистратигу Михаилу.

Захар не сдержал тихого, утробного смешка, пустив по воде мелкую рябь:

— Молитву, говоришь? Какая прелесть. А Фаддей Венедиктович не забыл упомянуть, что за секунду до этой «молитвы» его высочество по-матерному крыл прусскую пехоту на три колена вглубь?

— Боже упаси, ваше сиятельство, цензура третьего отделения такие вольности вымарывает каленым железом, — усмехнулся Платон, шелестя страницами. — Зато эффект превзошел любые ожидания. В Английском клубе старый князь Вяземский во всеуслышание заявил, что дом Ингрийских — опора престола. А дочка его, Лидочка, за утренним чаем при всем семействе хлопнулась в обморок, когда батюшка читал статью о вашем «тяжком ранении». Пришлось девице капли датского короля давать. Весь свет шепчется, что барышня к вам неровно дышит.

— Пусть шепчутся, Лидочке полезно поволновать свою невинную кровь, — лениво протянул княжич. — А что у генерала Суходольского?

— Граф Валериен Платонович вернулся с кронштадтских батарей к полуночи злой как черт, — в голосе Платона прорезались нотки сытого бюрократического торжества. — Но стоило ему увидеть ваш подарок из эфиопской кости да распечатать бутыль векового портвейна, как старик растаял. До трех ночи двигал резных слонов по кабинету! Супруга его, графиня Елена Сергеевна, самолично передала через мою горничную записку с признательностью: пишет, что голова у нее от ваших презентов окончательно прояснилась, и просит заглянуть на вечерний чай в будуар, как только рана позволит. Дочка, Верочка, стояла рядом и при сем краснела аки маков цвет.

— Семейный подряд Суходольских в надежных руках, — Захар провел пальцами по воде, заставив кедровое масло собраться в тонкую лазурную пленку. — Бабы — дело приятное, но второстепенное. Что на бирже, Савельич? Как отреагировал капитал на прусскую пакость?

Платон посерьезнел. Аудитор отложил светскую хронику и развернул «Биржевые ведомости», испещренные таблицами котировок.

— На бирже, государь, форменная паника и священный мордобой. Акции германских торговых домов рухнули на сорок пунктов вниз. Облигации Силезской металлургической компании превратились в простую макулатуру: маклеры ими сегодня разве что трубки прикуривают. Прусское посольство окружено жандармскими конвоями. Граф фон дер Гольц запросил высочайшей аудиенции, но государь император передал через обер-гофмаршала, что у него «сильная простуда для бесед с вероломными соседями». В купеческих рядах на Гостином дворе начался бойкот немецких суконщиков и аптекарей.

— А наши ладожские паи? — прищурился юноша.

— Вот тут самый сок, Захар Натанович! — Платон даже подался вперед, сверкнув глазами. — Ввиду того, что рудники объявлены «временно утраченными вследствие неприятельской военной диверсии», правительство объявило о национализации всех иностранных долей в синдикате по номиналу казначейскими обязательствами с рассрочкой на двадцать лет! Англичане и голландцы остались с носом, но роптать не смеют, дабы их самих не обвинили в пособничестве Берлину. А наши двенадцать миллионов золотом лежат в подвалах Волжско-Камского банка в целости и сохранности. Мы чисты перед законом, как новорожденные младенцы.

Захар погрузился в воду по самый подбородок, блаженно щурясь в пару. Смертные плясали под его дудку с такой трогательной слаженностью, будто репетировали этот балет последние сто лет. Деньги были в кармане, авторитет взлетел до небес, а внешнеполитические конкуренты империи методично перегрызали друг другу глотки.

— Хорошо… чертовски хорошо, — пробормотал князь. — А что слышно про техническую часть, Платон? Ты просмотрел ведомости Путейского ведомства и Главного артиллерийского управления?

Стряпчий перелистнул еще пару страниц правительственного вестника, водя ногтем по мелким шрифтовым колонкам:

— Нашел, ваше сиятельство. Ровно то, о чем вы изволили толковать. Военное министерство объявило открытый конкурс на поставку «самобеглых платформ для перемещения осадной артиллерии и подвоза снарядов». Премия за лучший действующий образец — двести тысяч рублей золотом и казенный подряд на пять лет. Но есть прелюбопытная приписка внизу, под литерой «секретно».

— Ну-ка, ну-ка?

— Господину штабс-капитану фон Дризену, ввиду поломки его прототипа в Красном Селе, выставлено категорическое условие. Артиллерийский комитет потребовал либо предоставить рабочий автоклав с гарантией непрерывной работы в сто часов до пятницы следующей недели, либо вернуть в казну выданную на опыты субсидию в размере пятидесяти тысяч рублей.

Захар медленно сел в ванне, опершись мускулистыми локтями о серпентинитовые борта. С его мокрых темных волос на мрамор со звоном падали тяжелые капли.

— Пятьдесят тысяч… — протянул княжич с ледяной, волчьей ухмылкой. — У бедного изобретателя таких денег нет и в помине. Он их все вложил в чугунное литье да жалованье слесарям на Выборгской стороне.

— Ни копейки за душой, — подтвердил Платон, довольно кивая. — Мои соглядатаи докладывают: Дризен сегодня с рассвета мечется по ростовщикам Литейной части, ищет перезаложить мастерские и родительское имение в Новгородской губернии. Но ростовщики, прознав про высочайший гнев, нос воротят. Парню грозит долговая яма и разжалование в кондукторы путей сообщения.

— Идеально, — Захар поднялся во весь рост, выходя из воды на разостланную слугами медвежью шкуру.

Пар клубился вокруг его совершенного, бледного тела, на котором от вчерашней страшной раны не осталось даже розового рубца — адская регенерация затянула плоть без следа.

Юноша накинул на плечи тяжелый махровый халат и подошел к зеркалу, принимая из рук подскочившего дворецкого чашку свежего травяного взвара:

— Дризен созрел. Плод готов упасть в ладонь. Передай нашему портному Штерну, пусть к вечеру приготовит дорожный сюртук из плотного драпа, не привлекающий внимания. Завтра утром мы навестим бедного штабс-капитана прямо в его берлоге на Выборгской стороне. Мы не станем торговаться. Мы явимся как ангелы-спасители с чековой книжкой и готовым решением его хрустальной беды.

Княжич повернулся к своему стряпчему, и в глубине его зрачков на секунду мелькнули бездонные багровые сполохи истинного пламени Седьмого круга:

— Пора ставить эту империю на самоходные колеса, Савельич. И колеса эти будут крутиться исключительно от нашего адского пламени. Распорядись насчет легкого завтрака: вели подать рябчиков в брусничном взваре и графинчик померанцевой водки. День обещает быть исключительно созидательным.

В закрытом салоне господина Штерна на Малой Конюшенной пахло отутюженным английским твидом, пчелиным воском, тонко выделанной замшей и едва уловимым, сухим духом алхимических закрепителей.

Старый портной Иероним Карлович, признанный гений столичного игольного цеха, чьи ножницы обшивали половину свиты его величества и трех министров, ползал вокруг круглого деревянного подиума на коленях. Во рту мастера торчал десяток стальных булавок, на шее змеился шелковый сантиметр, а костлявые пальцы с невероятной ловкостью подкалывали подол тяжелого дорожного редингота из матового графитового драпа. Иероним Карлович не задавал глупых вопросов, откуда на плече княжича вчера взялась рваная рана и куда она испарилась к утру, не оставив даже рубца. В этом ателье умели держать язык за зубами крепче, чем в казематах Петропавловской крепости.

— Чуточку левее лопатку подайте, ваше сиятельство, — шепелявил портной сквозь булавки, прищуривая подслеповатый глаз под тяжелым веком. — Ткань с волосом болотного паука легла идеально, никакой наганный свинец не пробьет, даже если стрелять в упор из офицерского «лефоше». Но пройму я вам посажу посвободнее, чтоб при резком сабельном взмахе или крутом развороте плечо не жало. Нынче в Петербурге такие ветры гуляют, что господам дворянам надобно иметь простор для любого движения.

— Делай свободнее, Иероним Карлович, — лениво усмехнулся Захар, разглядывая свое отражение в высоком тройном трюмо. Зачарованное сукно струилось по телу податливо, как вторая кожа, скрывая чудовищную силу под безукоризненной элегантностью двадцатилетнего щеголя. — Мне на днях предстоит много жестикулировать, втолковывая столичным инженерам, куда именно им следует засунуть свои старые паровые котлы.

Дверной колокольчик в прихожей салона не просто звякнул, а жалобно, испуганно тренькнул, возвещая появление визитеров, которых явно не ждали к парадному утреннему чаю.

Тяжелая портьера из вишневого бархата шевельнулась, и в примерочную, тихонько шаркая подметками и сгибаясь едва ли не до самого персидского ковра, протиснулись двое.

Минхер Корнелиус ван Хоутен и герр Дирк ван дер Билк представляли собой зрелище до крайности плачевное. От былой спеси амстердамских негоциантов, еще вчера высокомерно пускавших табачный дым в Голландском собрании, не осталось и следа. На ван Хоутене был помятый черный сюртук, кружевное жабо сбилось набок, а тройной подбородок мелко подрагивал, покрытый каплями холодного пота. Его компаньон Дирк судорожно сжимал в мокрых пальцах бобровый цилиндр, непрерывно озираясь на плотно притворенные двери, словно за ними уже стояли жандармские унтера с кандалами.

Увидев Захара, стоящего на подиуме с булавками в плече, оба голландца синхронно прижали руки к груди и склонились в столь глубоком поклоне, что старый Иероним Карлович лишь неодобрительно цокнул языком, пряча портновский мел в карман жилетки.

— Ваше сиятельство… Светлейший князь… — задыхаясь от быстрой ходьбы по морозу, просипел ван Хоутен, промокая шею скомканным платком. — Простите нижайше! Ради всего святого простите, что посмели потревожить вас прямо на примерке! Мы два часа дежурили у вашего подъезда на Миллионной, затем бросились в контору к барону Ольденборгу, но господин барон изволили заявить, что без вашей милости не примут от нас даже визитной карточки!

— И правильно сделал Платон Савельевич, — не поворачивая головы и продолжая разглядывать в зеркале линию лацкана, бросил Захар. Голос княжича звучал прохладно и ровно. — У аудитора голова государственными заботами занята, а вы, минхеры, суетитесь, как базарные торговки при виде квартального надзирателя. Иероним Карлович, заколи ворот повыше. Так, чтоб сырой ветер с залива не доставал.

— Князь, сжальтесь! — Дирк ван дер Билк едва не опустился на колени прямо у порога, заламывая пальцы. — В столице форменное светопреставление! Весь Петербург гудит только о теракте на Ладоге! Говорят, пруссаки подорвали корень земли, штольни затопило жидким базальтом, а Сенат готовит указ о расторжении всех внешнеторговых трактатов! Но как же наши четыре миллиона гульденов?! Наш фрегат «Виллем Оранский» уже разгрузил монету на Васильевском острове! Если Северный путь до Кантона не откроется к навигации, Ост-Индская ассоциация пойдет ко дну! Англичане скупят наши яванские склады за бесценок, нас в Амстердаме пустят по миру с сумой!

Ван Хоутен тяжело вздохнул, его толстые губы задрожали:

— Мы умоляем вас, ваше сиятельство! Мы знаем, что вы спасли великого князя, весь город превозносит ваше мужество и благородство дома Ингрийских! Но ведь был договор… Вы обещали сквозную проводку караванов сквозь полярный лед! Неужели надежды больше нет? Неужели ладожская катастрофа похоронила наше общее дело? Заклинаем вас — найдите способ спасти предприятие! Мы готовы уступить еще десять процентов батавской монополии, готовы привезти любые станки из Роттердама, только не бросайте нас на растерзание лондонским банкирам!

Захар медленно повернулся на подиуме. В его медово-янтарных глазах не отразилось ни капли сочувствия, но и холодной жестокости там не было — лишь бездонная, царственная снисходительность существа, для которого миллионы смертных денег были не более чем пылью на дорожных сапогах.

— Полно скулить, Корнелиус, — негромко произнес княжич, и от звука его бархатного баритона в тесной примерочной сразу сделалось спокойнее. — Вы ведете себя не как владыки колониальных морей, а как нашкодившие гимназисты. По-вашему, дом Ингрийских держится на одной-единственной ладожской яме? Вы полагаете, будто диверсия кучки прусских оборванцев способна остановить замыслы тех, кто чертит новые пути на карте полушарий?

Голландцы замерли, боясь перевести дух. В глазах ван Хоутена забрезжил робкий огонек надежды:

— То есть… надежда есть? Но ведь эфирные пласты уничтожены…

— Пласты уничтожены, минхер, а инженерная мысль и державная воля остались на месте, — Захар легко спрыгнул с подиума, жестом показав портному сделать перерыв.

Иероним Карлович с бесстрастным поклоном испарился за шелковой ширмой, оставив господ одних. Княжич подошел к низкому столику, налил из графина три рюмки терпкой можжевеловой наливки и протянул гостям:

— Пейте. У вас зуб на зуб не попадает от страха.

Купцы торопливо, расплескивая капли по манжетам, опрокинули алкоголь в пересохшие глотки.

— Слушайте меня внимательно, господа негоцианты, — Захар оперся на серебряный набалдашник трости, глядя на голландцев в упор. — Ваше золото лежит в казначействе. Забирать его назад сейчас — значит расписаться в собственной трусости и навлечь на себя подозрения тайной канцелярии, которая нынче во всех иностранцах видит берлинских шпионов. Вы этого хотите? Хотите посидеть в казематах, доказывая следователям, что ваши гульдены не предназначались для закупки адских машин?

Оба купца побелели пуще прежнего и дружно замотали головами.

— Вот и славно. Дом Ингрийских слов на ветер не бросает. Я обещал вам Кантон за двенадцать суток — вы получите свой маршрут. Ладожский эфир был хорош, но груб. Природа капризна, а ковырять мерзлую землю кайлом — удел прошлого века. Я сейчас занят разработкой совершенно иного принципа движения. Более мощного, чистого и неуязвимого для любых диверсий. Мне нужно несколько недель, чтобы завершить лабораторные испытания и согласовать вопрос с морским ведомством.

— И… этот принцип позволит пробивать торосы Карского моря? — с благоговением прошептал Дирк.

— Он позволит вашим клиперам идти сквозь льды со скоростью курьерского поезда, вовсе не оглядываясь на паруса и угольные ямы, — усмехнулся Захар, похлопав ван Хоутена по плечу с веской силой, от которой голландец едва удержал равновесие. — Ступайте в свою гостиницу, господа. Пейте кофе, пишите успокоительные депеши совету директоров в Гаагу и сидите тише воды, ниже травы. Я сделаю так, что довольны останутся все: и государь, и британцы, и ваш купеческий карман. Но помните: право первого рейса получат лишь те, кто умеет терпеливо ждать и держать язык за зубами. Свободны.

Голландцы, пятясь к дверям, отвешивая поклоны чуть ли не задом наперед и бормоча слова горячей благодарности, бочком выскользнули за портьеру.

Захар вернулся на подиум, заложив руки за спину, и задумчиво прищурился, пока вернувшийся Иероним Карлович вновь принялся хлопотать вокруг него с мелком и иголками.

Картина, сложившаяся в мыслях древнего князя бездны, была грандиозной и математически безупречной.

Комедия с ладожскими рудниками сыграла свою роль, списав старые векселя и принеся горы золота, но промышленность требовала реального, осязаемого фундамента. Вся эта возня смертных с углем, дровами и даже сырым природным эфиром выглядела убогой и архаичной. Уголь занимал половину трюма любого корабля, требовал сотен чумазых кочегаров, пачкал сажей белоснежные набережные и пожирал колоссальные казенные средства на перевозку.

Зачем возить за собой горы мертвого камня, когда вокруг плещется бесконечный океан?

Вода. Обыкновенная речная или морская вода, скрывавшая в себе колоссальную мощь двух первоэлементов — летучего горючего водорода и яростного окислителя-кислорода.

Человеческая наука уже знала явление электролиза, но смертные гальванические батареи были слишком слабы, чтобы расщеплять воду в промышленных масштабах. Однако там, где пасовала смертная наука, вступали в силу законы Инферно.

Захар мысленно выстраивал чертеж будущего двигателя.

Компактный реактор размером с дорожный сундук. Внутри — проточная камера, через которую насос прогоняет забортную воду. Сердцем установки станет не хрупкий природный кварц Дризена, а монолитный сердечник из сплава тульской тигельной стали и метеоритного железа, прокованный в адском пламени и покрытый тончайшей сетью рунических контуров распада.

Крошечный импульс внутренней маны — и руны вспыхивают невидимым высокочастотным резонансом. Вода, проходя сквозь контур, мгновенно, без всякого кипячения расщепляется на атомарный маговодород и кислород под колоссальным давлением. Полученная смесь тут же подается в закрытые рабочие цилиндры из кованого чугуна, где поджигается кинетической искрой.

Никакого дыма. Никакой копоти. Никаких угольных складов. На выходе из выхлопной трубы — лишь чистейший, прозрачный пар и колоссальный крутящий момент, способный вращать исполинские гребные винты океанских броненосцев или колеса тяжелых армейских тягачей неделями напролет.

А главное — абсолютная, тотальная монополия.

Сам двигатель, поршни, шатуны и клапаны смогут выточить любые толковые мастера на Путиловском заводе или верфях Кронштадта. Но запустить машину без каталитического картриджа дома Ингрийских будет невозможно. Секрет сплава и начертания рунического ключа останется лишь в голове Закарии.

Хочешь построить броненосец нового поколения для Балтийского флота? Покупай картридж у Захара Ингрийского. Хочешь пустить самоходный дилижанс между Москвой и Нижним Новгородом? Арендуй топливный блок у синдиката и плати ежемесячную ренту золотом. Попытаешься вскрыть железную коробку автоклава и скопировать узор? Защитный контур мгновенно замкнет адскую искру, расплавив начинку в бесформенный кусок чугуна прямо в руках незадачливого шпиона.

— Ваше сиятельство, готово-с, — прервал его размышления сухой, скрипучий голос портного.

Иероним Карлович отступил на два шага, придирчиво оглядывая плоды своих трудов. Редингот сидел безукоризненно: темное, строгое сукно благородно облегало разворот плеч, скрытые чары делали плотную ткань почти невесомой, а в прорезных карманах удобно легли ножны для трости и отделения под банковские чеки.

— Превосходная работа, Иероним Карлович, — Захар удовлетворенно кивнул, спрыгнул с подставки и бросил на столик перед мастером увесистый золотой полуимпериал. — Сшей мне еще три таких же, но цвета темной морской волны. И пришли счет прямо в контору барону Ольденборгу.

— Покорнейше благодарю, князь. Носить вам — не сносить, — старик отвесил чинный поклон, ловко пряча монету в жилетный карман.

Захар накинул на плечи теплую соболью шинель, взял трость и вышел на морозное крыльцо, где у чугунной коновязи уже переминались его вороные рысаки.

Кучер Ерофей торопливо подобрал вожжи, готовый сорваться с места по первому слову господина.

Княжич глубоко вдохнул влажный, соленый воздух Балтики, пахнущий близкой оттепелью и великими потрясениями. В глазах юноши на мгновение блеснули янтарные искры нечеловеческого азарта.

— На Выборгскую сторону, Ерофей, — скомандовал Захар, запрыгивая в сани и запахивая медвежью полость. — К мастерским барона фон Дризена. Пора навестить нашего бедного изобретателя и предложить ему сделку, от которой смертные механики не отказываются ни при каких обстоятельствах.