Сумерки опустились на невские набережные сизым, колючим одеялом, но в закрытом особняке на набережной Мойки, спрятанном за глухой чугунной оградой и вековыми липами, время будто повернуло вспять, прямиком в знойные сады Багдада или версальские кулуары времен Людовика.

Здесь располагался «Клуб Двенадцати» — заведение, о существовании которого не догадывалась даже столичная полиция. Сюда не пускали по билетам или дворянским грамотам; входной платой служила либо принадлежность к фамилии Романовых, либо личное соизволение хозяина, престарелого графа Безбородко, знавшего толк в тайных утехах получше римских патрициев.

В глубоком трехместном ландо с опущенными шторами великий князь Михаил Николаевич шумно крякнул, расстегивая тяжелый соболий воротник шинели, и хлопнул Захара по плечу так, что любой другой юноша вылетел бы в противоположное окно.

— Ну, братец, вырвались! — гаркнул великий князь с мальчишеским восторгом. — Государь третий час в кабинете немецкого посла по стенке размазывает, в Сенате вой стоит, будто турки под Измаилом, а мы с тобой заслужили глоток настоящего воздуха. Ей-богу, Захар, если б не твой вчерашний молодецкий бросок, сидел бы я сейчас перед архангелами с отбитыми потрохами, а не к мамзелям катил!

— Служба престолу, ваше императорское высочество, занятие хоть и благородное, но до крайности утомительное для глотки, — усмехнулся Захар, поправляя жемчужную булавку в галстуке. — А ладожский торф, признаться, до сих пор на зубах поскрипывает. Так что против доброго венгерского и хорошей партии в штосс я ни единого параграфа устава не выставлю.

— Во-о-от! За что и ценю! — захохотал великий князь, когда ландо мягко замерло у потайного подъезда.

Внутри особняка гостей встретил не чиновный лакей, а сладковатый, дурманящий полумрак, напоенный благовониями сандала, смолы мирры и тонким запахом жасмина.

Вместо казенных паркетов под сапогами пружинили персидские ковры толщиной в ладонь, а в главной зале, укрытой тяжелыми шелковыми драпировками шафранного и пурпурного оттенков, тихо звенели струны цитры. Здесь не водилось обычных столичных кокоток с Сенного рынка в дешевых белилах. «Приют Двенадцати» славился диковинками со всего света, недоступными простому смертному люду: от обученных тайным практикам персидских одалисок с шелковой смуглой кожей до сибирских шаманок, в чьих жилах текла кровь лесных духов.

Михаил Николаевич по-хозяйски плюхнулся на широкую низкую кушетку, обитую зеленым бархатом, вокруг которой уже стоял ломберный столик с тремя нераспечатанными колодами английских карт и тяжелыми хрустальными штофами.

— Марьюшка! Аглая! Живо сюда, сороки! — звучно позвал великий князь, щелкая пальцами. — Несите коньяку семидесятого года и табаку виргинского! Да зовите Зарему с ее танцовщицами, пусть развеют генеральскую кручину!

Не прошло и минуты, как портьеры раздвинулись. К столику бесшумно, точно кошки, выплыли три девицы, от одного взгляда на которых у любого столичного праведника катехизис выпал бы из рук.

Центральная — высокая гибкая черкешенка с глазами чернее ладожской ночи и кожей цвета топленого молока — несла на серебряном подносе запечатанную бутыль. На ней не было тяжелых кринолинов: тончайший, полупрозрачный газ восточных шальвар лишь подчеркивал хищный изгиб бедер, а расшитый золотом жилет едва удерживал пышную, упругую грудь с крошечными рубиновыми каплями в сосках. Вторая, платиновая блондинка с ледяными, раскосыми глазами прибалтийской наяды, несла серебряную жаровню с углями, а юная персиянка с колокольчиками на щиколотках грациозно опустилась прямо у ног Захара, обхватив его колено точеными смуглыми ручками.

— Ваше сиятельство изволит скучать? — промурлыкала черкешенка низким, гортанным голосом, наклоняясь к Захару так близко, что шелк ее лифа мазнул по его плечу, открывая вид на темные ореолы совершенной груди. — Или боевые шрамы мешают пить сладкое вино?

— Шрамы украшают гусар, красавица, а мой единственный шрам — это неутоленная жажда красивой игры, — Захар небрежно скользнул ладонью по ее обнаженному бедру, чувствуя, как под кожей девушки мгновенно вскипает горячая, податливая кровь. Кончики пальцев княжича испустили крошечный импульс эфирного тепла, и черкешенка сладко, прерывисто вздохнула, прикусив губу и прижимаясь к нему всем бедром.

— Мечи колоду, Захар! — громыхнул великий князь, пока блондинка ловко расстегивала ему ворот мундира и подавала дымящуюся трубку. — Сыграем в штосс по-гусарски! Банк — тысяча золотом на кон. Дамы ставят поцелуи, мы — звонкую монету!

Захар ловко сорвал гербовую бандероль с колоды, тасуя плотный картон с сухим, шелестящим щелчком фокусника. Его пальцы, привыкшие пересчитывать векселя в адских канцеляриях, чувствовали каждую карту насквозь по едва уловимому микрорельефу краски.

— С кого начнем, ваше высочество? Валет пик направо, семерка треф налево.

Игра пошла бойко, весело, с тем особенным столичным озорством, где за карточным столом решались судьбы департаментов. Михаил Николаевич азартно крякал, проигрывая сотню за сотней, притягивал к себе хохочущую белокурую наяду, целовал ее прямо в распухшие губы под одобрительный звон бокалов и сыпал анекдотами из жизни Главного штаба.

Персиянка тем временем взобралась к Захару на колени, обвив его шею шелковыми руками и поднося к его рту спелые ягоды инжира, пока княжич лениво поглаживал ее гибкую спину, запуская пальцы под тонкий пояс шальвар. Демоническое ядро Закарии сыто урчало, впитывая густой, пряный настой из похоти, азарта и слепого обожания смертных, окружавших его.

Между третьим коном и очередной сменой бокалов Захар небрежно сбросил туза на зеленое сукно и поймал великого князя на полуслове:

— А ведь скажи мне, Михаил Николаевич, как артиллерист артиллеристу… Что нынче в Военном совете бают про германские заказы? Ведь после вчерашнего ладожского конфуза Круппу вход в Россию заказан намертво?

Великий князь помрачнел, отстранил барышню и залпом опрокинул кубок коньяка:

— Какой там Крупп, к лешему! Государь велел все контракты с эссенскими заводами разорвать к утру! Ни одного прусского ствола, ни одной шестеренки! Путиловцам дали наказ развернуть литье втрое, да разве ж наши увальни поспеют? В Главном артиллерийском управлении генералы за головы хватаются: пушки-то мы отольем, а вот таскать их на передовую чем?

Захар прищурился, делая вид, что увлеченно разглядывает линию декольте черкешенки, хотя слух его обратился в тончайший локатор:

— А что, конная тяга на Балканах уже не справляется? Лошадушек в кавалерийских ремонтных депо вроде бы с избытком числилось.

— Тьфу на твоих лошадушек! — махнул ручищей великий князь, сердито стукнув картами о стол. — Кони хороши на параде перед Зимним гарцевать! А под Плевной в прошлую кампанию? Дожди пошли, грязища по брюхо — три дивизиона осадных мортир в черноземе утопили! Лошади от бескормицы и сапа дохли тысячами, обозы встали, солдаты сухари гнилые жрали! Нам механическая тяга нужна, Захар! Самоходные платформы! Железо овса не просит, чуме не подвержено и пули не боится!

— Слыхал я, — вкрадчиво протянул княжич, перебирая золотые перстни на пальчиках персиянки, — будто в путейском ведомстве некий штабс-капитан фон Дризен построил паровую телегу на магическом приводе. На Марсовом поле шуму наделал изрядно.

Михаил Николаевич скривился, точно раскусил незрелый лимон:

— Дризен… Складно звонит шельма, да не туда едет. Приезжал он ко мне на полигон в Красное Село на прошлой неделе. Выкатил свою колымагу. Бежит резво, спору нет, верст двадцать жмет по сухому тракту. Но прицепили к ней трехдюймовую батарею — и что ты думаешь? На третьем ухабе хрустальный автоклав от кинетического удара треснул, эфир свистанул в атмосферу, и повозка замерла как вкопанная! Артиллеристы со смеху покатились, а Дризен чуть не плачет, лепечет про сырые уральские друзы и нестабильность кристаллической решетки.

Великий князь наклонился через стол к Захару, понизив голос до заговорщицкого полушепота:

— Военное министерство готово положить полтора миллиона золотом тому, кто решит задачу со стабилизацией накопителей. Государь дал срок до осенних маневров. Ежели найдем способ запитать тяжелые армейские тягачи надежным топливом — мы всю западную границу закроем бронепоездами и самоходами за два года. Англичане нам такие машины не продадут, боятся усиления Балтийского флота. Пруссаки — враги. Французы сами в паровых котлах путаются. Вся надежда на своих умельцев. А где их взять, ежели в академиях одни теоретики сидят?

Захар медленно выпустил струю ароматного табачного дыма в лицо улыбающейся черкешенке, и в глубине его зрачков на долю секунды полыхнуло бездонное торжество.

Картина будущего монопольного господства сложилась перед внутренним взором князя без единого изъяна.

Империя сама, добровольно и с мольбой в голосе, несла ему в пасть ключи от всего военного транспорта. Проблема Дризена заключалась лишь в грубой физике смертных: природный кварц не выдерживал вибраций маны. Но если синтезировать сердечники в адском горне, сплавляя горный хрусталь с микроскопической долей первозданного огня Инферно, такой накопитель станет вечным, неуязвимым для ударов и способным выдавать тягу бронепоезда от крошечного картриджа размером с сигарную коробку.

— Полтора миллиона, говорите, ваше высочество? — Захар с легкой усмешкой сгреб со стола выигранные золотые империалы, небрежно ссыпая их в глубокое декольте прижавшейся к нему персиянки, отчего та взвизгнула от щекотки и восторга. — Деньги, конечно, приятные, но для дома Ингрийских важнее, чтоб русский солдат на чугунных колесах въехал в Константинополь, не оглядываясь на поломки автоклавов.

Великий князь изумленно воззрился на юношу:

— Постой… Ты что же, Захар? Неужто у тебя на примете есть решение?

— На ладожских рудниках, пока их пруссаки не разнесли, мои алхимики вели занятные опыты со сланцевой смолой и кварцевыми изоляторами, — княжич лениво откинулся на бархатные подушки, одной рукой притягивая к себе черкешенку за тонкую талию, а второй перехватывая бокал с вином. — Есть у меня мысль, как укротить кинетический удар и связать эфир в монолит, который и пушечным выстрелом не расколешь. Через недельку, как плечо окончательно заживет, навещу я вашего Дризена в его мастерских на Выборгской стороне. Поглядим, на что годится его самодвижущаяся телега.

Михаил Николаевич просиял так, будто выиграл генеральное сражение без единого выстрела. Он сгреб Захара в медвежьи объятия, едва не раздавив сидевшую между ними одалиску:

— Захар! Ей-богу, если ты поставишь армейские батареи на ход — я лично выбью у государя для тебя чин генерал-майора свиты! Будем пить шампанское прямо на броне твоих самоходов! Марья, наливай до краев! За русскую смекалку и за нашу грядущую победу!

Хрустальные кубки со звоном встретились над столом.

Скрипки в полумраке заиграли быстрее, ритм цитры стал тягучим, зовущим к полному забвению. Черкешенка, одурманенная близостью молодого хищника, скользнула губами по его шее, шепча на ухо восточные заклинания страсти, а персиянка ловко расстегивала жилет, выпуская наружу его горячую, гладкую плоть.

Великий князь уже увлек белокурую наяду в глубину шелкового алькова, откуда вскоре послышался довольный рык старого артиллериста и томные вскрики прелестницы.

Захар остался в объятиях двух восточных красавиц, лениво позволяя им ласкать свое тело, но мысли его витали далеко за пределами роскошного салона.

Впереди маячил грандиозный передел имперской промышленности: монополия на топливо для самоходных экипажей, патенты на бронированные платформы и абсолютный контроль над военными поставками, против которого спасует даже всемогущий Зимний дворец. А пока ночь принадлежала вину, картам и податливым женским телам, древний владыка бездны брал от этой смертной жизни всё, до последней сладкой капли.

Звон хрусталя в зале сменился тягучим, густым перебором семиструнной гитары.

Из-за тяжелых гранатовых портьер, укрывавших боковые ниши, неслышно выскользнул цыганский табор — не тот разбитной, что горланил по ярмаркам да выпрашивал пятаки у подвыпивших купцов на Сенной, а особенный, дворцовый. Смуглые девки в шелках цвета спелой брусники, со звенящими монистами из старинных червонцев и смоляными косами до пят, выстроились полукругом. Молодой цыган с тонким серебряным кольцом в ноздре тронул басовую струну, и комната наполнилась той дикой, степной тоской, от которой у любого русского дворянина перчатки сами собой сжимаются в кулаки, а душа требует немедленно сорвать с петель казенный мир.

— Ай, да ну тебя к лешему с твоим этикетом! — взревел великий князь Михаил Николаевич.

Августейший артиллерист с треском сорвал с себя шейный шелковый платок, расстегнул суконный мундир до самого пупа, обнажая волосатую богатырскую грудь, и с размаху вогнал тяжелый походный тесак прямо в полированную середину ломберного стола. Лезвие вошло в мореное дерево на три вершка, жалобно звякнув.

— Захар! Братец! Пей, черт тебя дери, или я велю Преображенцам выкатить сюда полковые мортиры! Марья, шампанского в чаши! Не в эти ваши французские наперстки, а в серебряную суповую лохань! Будем пить по-гвардейски, по-кавказски, пока лакеи не устанут выносить пустые корзины!

В воздухе клубился плотный, сизый туман: горький дым турецкого табака смешивался с дурманящими благовониями амбры и мускуса, запахом жженого сахара и тяжелым ароматом женского пота, сквозившего сквозь дорогую парижскую пудру.

Захар даже не подумал отстраниться. Напротив, инфернальная природа древнего князя бездны в такой обстановке расправляла крылья: здесь, среди буйства плоти, пьяного угара и сорванных тормозов, смертные души обнажали свою истинную, первозданную сущность. Он перехватил у подскочившей одалиски пузатую хрустальную чашу, в которой шипела ледяная «Вдова Клико», смешанная пополам с ямайским ромом, и с размаху чокнулся с княжеским кубком.

— За удаль, ваше высочество! За то, чтобы железо не ржавело, а бабы в постелях не остывали до второго пришествия!

Вино полилось рекой.

Холодная пенная струя хлынула в глотки, часть влаги брызнула на расстегнутые вороты, и великий князь, шумно выдохнув, сгреб в охапку подлетевшую цыганку с гитарой. Девка взвизгнула, мониста на ее шее рассыпались искрами золота, но уже через секунду она хохотала, запрокинув голову и отвечая на жадные, медвежьи поцелуи бородатого великана.

Тем временем вокруг Захара разворачивалось представление куда более тонкое и порочное.

Черкешенка Зарема, окончательно сбросившая с себя расшитый золотом жилет, осталась в одном прозрачном шелковом газе, едва прикрывавшем налитые, лоснящиеся в свете свечей бедра. В глазах горянки полыхала дикая, языческая страсть. Она опустилась на колени перед креслом княжича, положив обнаженную грудь ему на колени, и взглянула снизу вверх взглядом рабыни, вымаливающей сладкую казнь:

— Ты не человек, князь… — жарко зашептала она, и тонкие смуглые пальчики с хищно заостренными ноготками скользнули под ремень его брюк. — От тебя огнем пахнет. Настоящим, горным, как от костра в ущелье, когда кровная месть свершилась. Возьми меня… прямо здесь, пусть эти бледные дуры смотрят и завидуют!

Рядом, не желая уступать сопернице, извивалась юная персиянка. Словно гибкая шелковая змея, она взобралась на спинку дивана позади Захара, обвила его шею гибкими руками и прижалась мягкими сочными губами к его виску, спускаясь поцелуями к мочке уха, шепча на фарси тягучие, бесстыдные непристойности.

Захар усмехнулся, выпустив из ноздрей две струйки дыма.

Его правая рука легла на затылок черкешенки, пальцы властно запутались в густых смоляных прядях, запрокидывая ее лицо, а левая нащупала тугую, вздрагивающую плоть персиянки, заставляя обеих одновременно задохнуться от сладострастного спазма. Демонический огонь внутри княжича не обжигал их кожу физически, но в жилах красавиц кровь закипала густым хмелем: зрачки расширились на весь глаз, дыхание стало хриплым и частым, а тела затрепетали под тяжелыми мужскими ладонями, словно пойманные в силки горлицы.

— Не спешите, прелестницы, — негромко проронил юноша, и низкий тембр его голоса заставил гитарные струны в углу зала тихо отозваться в унисон. — В моем шатре места хватит обеим, а ночи в Петербурге длинные.

Михаил Николаевич тем временем разошелся вовсю.

Вышвырнув на ковер горсть золотых полуимпериалов, великий князь заставил цыганскую плясунью кружиться в бешеных коленцах, сам прихлопывал ладонями по коленям, сыпал отборными казачьими прибаутками и требовал метать банк. На сукно рядом с вонзенным тесаком шлепнулась толстая пачка сенатских кредитных билетов в десять тысяч рублей.

— Захар! Мечи, чертов сын! Коли выиграешь эту взятку — подарю тебе личный выезд из шести вороных битюгов с царской конюшни! А коли проиграешь — отдашь мне своего немца-аудитора на три недели в артиллерийское ведомство, чтоб он моим интендантам кишки выпустил за прошлогодний овес!

— Идет, ваше высочество, — княжич подмигнул висевшей на его плече персиянке, сорвал бандероль со свежей колоды и одним скользящим движением веером распустил карты по бархату.

В глазах демона масти светились собственным призрачным теплом: дама пик лежала третьей снизу, валет бубен притаился под семеркой. Но играть в поддавки с царской кровью было бы верхом бестактности.

Захар сдал честно, позволив великому князю сорвать куш на первой же подрезке.

— Бита! Вскрывайся! — взревел Михаил Николаевич, когда семерка легла под его туза. — Видал?! Не всё тебе ладожские болота взрывать, есть еще порох в романовских пороховницах! Марья, тащи жбан рома! Будем палить жженку!

Слуги, знавшие повадки августейшего гостя, мигом приволокли массивную серебряную чашу на кованых ножках.

Поверх сосуда положили две скрещенные офицерские сабли, на которых водрузили гигантскую голову сахара, щедро облитую крепчайшим ямайским ромом.

Захар поднялся, подошел к чаше и щелкнул пальцами. Крошечная искра инфернального пламени сорвалась с его ногтя, коснувшись пропитанного алкоголем сахара. Сине-багровый, пляшущий столб огня взметнулся под самые лепные своды потолка, озаряя комнату адским мистическим заревом. Сахар зашипел, плавясь и стекая в вино огненными янтарными слезами, а в воздухе поплыл тяжелый дух карамели и тропического спирта.

— Вот это фокус! — великий князь захлопал в ладоши, точно мальчишка на ярмарке. — Вот это по-нашему! Ну-ка, девки, подставляй кубки!

Кутеж перевалил за ту грань, где светские приличия окончательно обращаются в прах.

Великий князь, уже полуобнаженный, восседал на кушетке среди шелковых подушек в окружении трех столичных барышень, заливавшихся звонким, пьяным смехом. Белокурая прибалтийка ловко стягивала с него сапоги со шпорами, а цыганка щедро поила августейшего кавалера горящей жженкой прямо из серебряного половника, пачкая его бороду сладкой липкой пеной.

А в противоположном конце залы, укрытом полупрозрачным шатром из дамасского газа, Захар творил собственное священнодействие.

Черкешенка и персиянка сплелись вокруг него в единый гибкий, горячий клубок обнаженной плоти. Шелк шальвар был давно сорван и растоптан под ногами; тяжелые персидские ковры впитывали пролитое вино и следы женской истомы.

Княжич не знал усталости смертных мужчин. Его ладони, несущие в себе первозданный ток Инферно, скользили по бархатной смуглой коже красавиц, оставляя за собой невидимые огненные борозды. Обе девушки стонали в унисон, теряя рассудок, кусая его плечи, сплетаясь друг с другом в исступленных ласках под его властным, тяжелым взглядом. Он брал их поочередно — жадно, властно, глубоко, вбивая в податливые тела ритм древней бездны, превращая салонных куртизанок в послушных жриц своего ненасытного культа.

Зарема выгибалась дугой, царапая ногтями ковер и захлебываясь гортанными воплями на родном наречии, пока Захар сжимал ее бедра, а персиянка, прижавшись влажным ртом к его шее, конвульсивно содрогалась в нескончаемой череде оргазмов, умоляя господина никогда не выпускать ее из этих объятий.

Каждая вспышка их страсти, каждый стон и капля пота оседали в духовном ядре Захарии, восполняя растраченные на ладожский морок запасы темной энергии. Он чувствовал, как сила внутри крепнет, наливается тяжелой свинцовой мощью, готовая к новым свершениям в холодном физическом мире.

Часы в углу пробили четыре пополуночи.

Гитара смолкла: цыгане, нагруженные золотом и вином, давно спали прямо на коврах в соседней бильярдной.

Великий князь Михаил Николаевич лежал на диване, раскинув могучие руки и тяжело, по-солдатски похрапывая. На его широкой груди, свернувшись калачиком, безмятежно дремала белокурая наяда, укрытая полой собольей шинели. Вокруг валялись пустые бутыли из-под шампанского, обломки хрустальных бокалов, растоптанные лепестки роз и рассыпанные червонцы, тускло мерцавшие в догорающих углях жаровни.

Захар поднялся на ноги.

Обе восточные красавицы лежали у его ног, обессиленные, с растрепанными волосами и припухшими губами, погруженные в глубокий, целительный сон, навеянный его чарами.

Княжич неторопливо подошел к зеркалу в золоченой раме. Ни капли хмеля в голове, ни следа усталости на бледном породистом лице. Одним усилием воли он заставил ткань своего зачарованного сюртука очиститься от пятен вина и пепла: шерсть вновь легла безупречными складками, белизна манжет засияла свежестью, а галстук завязался в идеальный узел.

Юноша достал из серебряного портсигара тонкую пахитоску, поднес к губам и прикурил от кончика пальца.

Сладкий, терпкий дымок поплыл по сонной зале, где вповалку лежала элита империи и самые дорогие женщины столицы.

Захар подошел к дивану спящего великого князя, аккуратно выдернул из столешницы застрявший походный тесак и вложил его в ножны у пояса Михаила Николаевича. Затем он достал из кармана визитную карточку дома Ингрийских, быстро набросал на обороте золотым карандашом: «Премного благодарен за душевную партию, ваше высочество. В четверг жду вас на Выборгской стороне у мастерских Дризена. Поставим армию на самоходный ход. З.И.» и приколол карточку к эфесу княжеского оружия.

Бесшумно ступая по коврам, княжич вышел через потайную дверь на задний двор особняка.

На улице занимался промозглый, ледяной петербургский рассвет.

Над черной гладью Мойки клубился густой белесый туман, пахло сырым снегом, печным дымом и близким морем. Город медленно просыпался: вдали слышался скрип первых ломовых телег, дворники шуршали метлами по мерзлым мостовым, а на заставах жандармы с суровыми лицами проверяли паспорта у подозрительных разночинцев, продолжая вчерашнюю охоту на немецких лазутчиков.

У чугунных ворот уже стояли закрытые сани, запряженные парой вороных рысаков.

Кучер Ерофей, заметив молодого барина, торопливо смахнул рукавицей иней с усов и подобрал вожжи:

— Куда прикажете, ваше сиятельство? В родовой дворец аль в контору к барону Ольденборгу?

Захар глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как ледяной ветер приятно остужает разгоряченную плоть, и окинул взглядом просыпающуюся столицу.

В глазах юноши вновь лениво закружились медные искры Инферно.

— На Миллионную, Ерофей. Прикажи Карлу приготовить горячую ванну с кедровым маслом и свежий номер «Правительственного вестника». Ночь была хороша, но настоящий бал начнется, когда биржа откроет утренние торги. Гони, да не тряси на ухабах.

Сани с мягким шелестом полозьев сорвались с места, унося князя преисподней навстречу новым миллионам и новым победам над доверчивой Российской Империей.