Я нашёл старика у дрейковых загонов, где он вилами ворошил подстилку, работая размеренно и неторопливо. Звери в ближних клетках при его приближении вели себя иначе, чем при других подсобниках — молчали, провожали взглядом, но не скалились и не бросались на решётку.

Я не стал лезть с разговорами. Просто встал у соседней клетки, где дрейк бился боком о решётку, пытаясь расчесать зудящий бок, и молча плеснул из своего ведра раствор прямо на шкуру зверя, в место расчеса.

Щёлочь в слабой концентрации прижгла грибок. Дрейк зашипел, дёрнулся, но почти сразу затих и блаженно привалился к прутьям. Зуд ушёл.

Старик, наблюдавший за этим краем глаза, оперся на вилы.

— Рискуешь, — проскрипел он. — Если Гордей увидит, что тратишь моющее на зверей — вычтет.

— Да жалко тварюгу, — бросил я, не оборачиваясь. — Жирный, с хромотой, в углу… Переносит вес на правую при каждом третьем шаге. Если артрит запустить, он перестанет вставать через неделю. Тогда точно спишут.

Старик помолчал, оценивая.

— А ты что-то знаешь. Артрит, — сказал он наконец. — С прошлой зимы. Он спит у стены, там вода стекает по камню. Перевести бы в сухую клетку — да кому какое дело.

Один ответ — и он стоил всех моих наблюдений. Я видел хромоту, но не знал причину, а дед знал, потому что провёл в этих загонах больше лет, чем я прожил в обоих телах.

Хорошо, что я его приметил. Он знал Яму как собственные руки.

— А Кракелюры, — продолжил я, не давая паузе затянуться. — Их в одной клетке с десяток. Пульс под сто двадцать — вечный стресс. Есть смысл рассаживать, или они стайные и поодиночке дохнут быстрее?

Дед хмыкнул.

— Стайные. Рассадишь — перестанут жрать и сдохнут через неделю. Им друг на друге сидеть — как нам дышать. Только клетки маловаты, вот и нервничают. Раньше были побольше, но Гордей ужал — экономит.

Мы работали рядом, и разговор тёк между ударами вил и скрежетом скребка. Дед отвечал скупо, но каждый ответ попадал в точку. Он знал, какой зверь спит у сырой стены, какой не ест по вторникам, у какого аллергия на хитиновую муку в корме. Знания, которых нет ни в одном справочнике, потому что они существовали только в голове человека, который двадцать лет ходил мимо этих клеток каждый день.

Я решился.

— Притворщик, — сказал я. — В угловой клетке. Расскажешь, что за зверь?

Старик замер. Вилы остановились на полпути, и несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в стену загона перед собой, будто решал — говорить или нет.

— Привезли месяц назад с вылазки, — сказал он наконец, и голос его стал осторожнее. — Никто не берётся ломать. Три укротителя пробовали — все трое вышли бледные и больше не заходили. Гордей держит на всякий случай, вдруг найдётся покупатель-смельчак.

Он помолчал и добавил совсем тихо, будто сам себе:

— Я к нему не подхожу. Он никогда не спит.

То самое, что я видел с первого дня — абсолютный контроль, зверь, который притворяется спящим, но не отключает уши.

Вопросы множились, как мухи над мусорной кучей, и каждый жужжал громче предыдущего.

Мы продолжали работать. За это время познакомились — старика звали Танис.

Ближе к обеду нас отправили таскать мешки с хитиновой мукой из кормовой в склад нижнего яруса. От муки першило в горле.

Мимо прошёл подсобник с тачкой и свалил в мусорную кучу ворох шкур и костей — отходы от утренней разделки. Сверху лежала рваная серая шкурка с клочками тусклой шерсти.

Танис бросил на неё взгляд и поморщился.

— Опять шакалью дрянь притащили. С окраины натаскают дохлятины, а нам — убирай.

Я промолчал. Тащил мешок и слушал.

— Пепельные шакалы, — дед закряхтел, перехватывая свой мешок поудобнее. — Мусор. Падальщики с окраин. Даже дети таких не берут — стыдно. Плодятся как крысы, жрут отходы, воняют.

— Что, настолько бесполезные? Это странно, — протянул я. — Все твари Раскола в чём-то хороши, разве нет?

Пока дед тянул мешок, на его лице мелькнуло сомнение.

— Знаешь… мой наставник рассказывал, что раньше шакалов побаивались. Мол, когда-то давно они были другими. Стражами, а не падальщиками. Но это было до Великого Прилива. Тысячи лет назад. С тех пор выродились.

Танис бросил мешок на место и отряхнул ладони.

— Не забивай голову, парень. Байки стариков хуже шакальей шкуры — ни на что не годятся.

Я поставил свой мешок рядом и ничего не сказал. Но слова деда зацепились за что-то внутри меня и остались висеть.

Стражи, которые деградировали? Южане во многом заблуждались, это уже выяснили. Поэтому зерно упало в почву, и я не знал, что из него вырастет — просто запомнил. Профессиональный рефлекс.

После обеда зашёл в мастерскую за бракованным хитином — официально, по договору с Гордеем. Мастер, здоровый мужик с ожогами на руках, молча достал из-под верстака ящик с обрезками. Пластины разных размеров, с трещинами и сколами, кривые — брак по меркам мастерской.

По моим меркам — сырьё. Я отобрал десяток подходящих, сложил в мешок и по дороге к загонам подобрал ещё: тонкую хитиновую пластину, которую дрейк сбросил ночью, и пару обломанных когтей из мусорной кучи. Всё в мешок, вечером в каморке разберу.

Мой сектор на этот день примыкал к тренировочной площадке, и сегодня я смотрел глазами человека, который начинал понимать, как устроена иерархия этого мира.

На площадке работали клановые ученики. Те, что проходили обучение в Питомнике на индивидуальных условиях — не работники Ямы.

У каждого — форма с символикой: цвет, характерный знак на груди. Снаряжение новое, подогнанное по фигуре, хитиновые нагрудники без трещин и сколов.

Звери перед ними — отборные, здоровые и ухоженные. Наставники-укротители, среди которых был и Шип, работали с каждым индивидуально.

Один клановый тренировал молодую мантикору — метод жёсткий, плеть и цепь, но грамотнее, чем у Дарена. Бил точно, без истерики, с паузами между ударами, давая зверю время обработать сигнал.

Профессионал, который знал, сколько давить и когда остановиться. Мантикора подчинялась — ложилась, прижимала уши, убирала жало. Метод грубый, результат — «тракторный», как я его назвал, но рабочий. Этот мужик понимал, что делает, и делал это хорошо в рамках той системы, которую знал.

Рядом, на соседней площадке — бесклановые ученики, работники Ямы. Другая картина. Звери — мелкие дрейки, нервные кракелюры, тварь с гребнем, которая кидалась на каждый звук. Наставник один на десятерых, который орал издалека. От его криков звери дёргались сильнее, чем от плети.

А мы — подсобники — вообще в стороне.

Дед прошёл мимо, увидел, куда я смотрю, и бросил на ходу, негромко:

— Семь кланов, семь территорий, семь хвостов. Кто не в клане — тот грязь под сапогом. Мы с тобой — грязь, парень. Не смотри туда, прими судьбу.

Я ничего принимать не собирался. Но промолчал, потому что слова без результатов — шум.

Шип даже успевал работать с тварью — средних размеров дрейком, который мотал головой и пытался вывернуться из ошейника.

Укротитель держал плеть в правой руке и бил точно, с правильным ритмом и дистанцией. Левая рука висела вдоль тела, и при каждом замахе правой — левая чуть дёргалась. Дрожь была видна даже отсюда, но Шип привык к ней и встроил в свою технику так, что непосвящённый не заметил бы. Дрейк перед ним лёг — подчинился и прижал голову к камню. Рабочий результат, чистое исполнение.

Профессионал с проблемой, которая медленно его убивала.

Ближе к концу смены, когда я скрёб пол у последнего загона, бесклановый ученик — из тех, кто компенсирует отсутствие таланта громким голосом — бросил в мою сторону через площадку:

— Эй, подсобник! Мою клетку первой почисти. И побыстрее — от тебя воняет хуже, чем от зверей.

Я даже не успел отреагировать.

Кара, которая несла ведро рядом, с лязгом поставила его на камень и развернулась к ученику. Плечи назад, подбородок вверх, кулаки сжаты — боевая стойка.

Я перехватил её за локоть:

— Спокойно. Не лезь на ученика.

Она вырвала руку, и в глазах полыхнуло знакомое бешенство:

— Он тебя оскорбил!

— Что с тобой? Знаешь ведь, что за это будет. Он просто шум. Не трать на него время.

Кара стояла и тяжело дышала, грудная клетка ходила ходуном. Борьба длилась секунды три. Девушка отступила, подхватила ведро и пошла дальше, не оглядываясь. Похоже, устала бороться с братом, который перестал давать себя защищать?

После смены я возвращался от Гривошипа через площадку. Рабочий день закончился. В углу, на каменном блоке у стены, сидел Шип.

Жевал свою вечную травинку и смотрел в темноту. Левая рука лежала на колене, и без работы тремор был отчётливо виден. Пальцы подрагивали мелкой дрожью. Укротитель не прятал руку — просто не знал, что на него кто-то смотрит.

Я прошёл мимо. Замедлил шаг на долю секунды, но не остановился и не повернул голову.

Шип заметил. Поднял взгляд:

— Чего?

— Ничего.

— Тогда вали.

Я лишь негромко бросил через плечо, будто проронил случайную мысль:

— Скорпикор ужалил? В левую руку?

За спиной повисла тишина. Даже травинка перестала двигаться. Шип замер, потому что понимал, что именно я произнёс вслух.

Зерно посеяно — посмотрим, что вырастет.

К клетке Гривошипа пришёл уже в сумерках, когда Яма затихла. Уже привычный набор — рубленая печень, кровь с водой, щепотка шипастой травы. Заточенный нож резал чище, и фарш получился однороднее, почти как паста. Мелочь, но зверю легче глотать, а мне спокойнее за его челюсть.

Гривошип ждал.

Когда мои шаги зазвучали в коридоре, он поднял голову и встал на лапы.

Сам, без раскачки! Впервые за эти дни он стоял при моём приближении, а не подползал на брюхе.

Я поставил миску у прутьев, и Гривошип шагнул к ней. Опустил голову и начал лакать. Стоя!

Потянулся к системе.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 40. Частота дыхания: 14.

Температура: 37.8.

Температура поднялась. Все три показателя двигались в правильном направлении: пульс вниз, дыхание вниз, температура вверх к норме. Тело перестало экономить ресурсы и начинало выходить на рабочий режим, как двигатель, который прогрелся после долгого простоя на морозе.

+5 опыта (Анализ).

Гривошип доел и остался стоять у решётки. Морду не опустил — держал голову ровно, на уровне моих рук, и жёлтые глаза смотрели на меня с… ожиданием. Смертоносная тварь знала, что после еды я сажусь рядом и иногда протягиваю руку. Он привык к ритуалу и принял его как часть своего нового распорядка.

Я медленно опустил руку и положил тыльную сторону ладони на прутья. Гривошип привычно обнюхал, втянул воздух и отвернул морду. У-у-у-ух, зубастая тварь. Но для него — знакомый запах, знакомый человек, ничего нового. Я протянул руку между прутьями — к правому наросту на загривке.

Пальцы легли на гладкую кость. Поток отозвался сразу. Идущий по нервам, он расширялся по миллиметру, пропуская больше с каждым днём покоя.

Пульсация ровная. Я убрал руку и переместился к левому наросту — осторожно, давая зверю время почувствовать прикосновение и принять его. Этот почему-то прохладнее и жёстче. Пульсация под пальцами слабее и прерывистее, как будто сигнал проходил через повреждённый провод.

Левая сторона восстанавливалась медленнее. Почему — удар плетью пришёлся по левой? Или левый нарост крупнее и нерву нужно больше времени, чтобы пробиться через воспалённую ткань? Точного ответа у меня пока не было.

Шипы на загривке опустились ещё немного. Вчера они торчали под углом градусов в двадцать, сегодня — ближе к пятнадцати. Маленькая разница, которая означала большой сдвиг. Каналы раскрывались, нервная проводимость восстанавливалась, и зверь двигался свободнее.

Татуировки на моих предплечьях теплели при каждом прикосновении — с каждым разом чуть сильнее. Система молчала об этом, и я не знал, что именно происходило.

Гривошип выдохнул. Жёлтые глаза закрылись.

Получено опыта: 10. Получен уровень 4.

Анализ обновлён: добавлен параметр «мышечный тонус (общий)».

Я довольно кивнул. Каждый день — правильная кормёжка, правильный контакт, правильный покой, и сегодня результат стал очевидным. Зверь, которого недавно лупили плетью и загоняли в берсерк, стоял на лапах и засыпал при человеке.

Система награждала за этот уход. Интересная механика — и очень правильная, потому что она означала: мой путь работает.

Я тут же проверил улучшенный «Анализ» на спящем Гривошипе.

Мышечный тонус: спина 60%, живот 45%, задние лапы 70%.

Восстанавливался неравномерно. Спина и задние лапы — приемлемо, мышцы работали, держали вес. Живот отставал — сорок пять процентов. Причина очевидна — зверь в клетке, пространство ограничено, негде бегать и работать брюшной мускулатурой, которая у псовых отвечает за стабилизацию корпуса при рывках и поворотах. Если я хочу вернуть Гривошипа в полную форму — ему нужна нагрузка. Площадка, коридор, хоть что-нибудь кроме клетки три на три метра.

Пока невозможно — мой доступ ограничен карантинной клеткой, и Гордей ясно дал понять, что за пределы этого доступа мне лучше не высовываться. Но время пришло — попрошу прогулку для зверя. Есть чем надавить — наставник в такой же ловушке, как и я.

Анализ (G). Прогрессия: 0/200.

Шкала обнулилась снова, потолок вырос. Каждый следующий параметр требовал больше работы, чем предыдущий. Вот только использовать «Анализ» постоянно нельзя — я физически чувствовал ограничения. Когда контуры зверя окрашивались, голова начинала ныть. И чем сильнее становился навык — тем сильнее был эффект. Так что быстро не получится.

Более того, индекс всё ещё не вырос — так и остался на «G». И как это исправить, я не представлял.

Забрал миску и тихо ушёл.

В каморке разложил на полу добычу дня. Хитиновые пластины из мастерской. Пластина от дрейка. Пара обломанных когтей из мусорной кучи. Плюс небольшие запасы из потайной ниши, накопленные за предыдущие дни.

Кара лежала на тюфяке лицом к стене, но я видел, что она не спит. Наблюдает. Привыкла всё контролировать.

Начал со скребка. Взял пластину с трещиной по краю и опустил в ведро с мутной желтоватой жидкостью.

— Это ещё что за дрянь? — настороженно спросила Кара.

— Щёлочь. Раствор, которым мы моем загоны. Воняет, но разъедает грязь и размягчает хитин, если подержать минут десять. Я набрал в ведро при чистке клеток.

— И что, ты в ведре для работы вымачиваешь эти… что ты делаешь?

— Смотри, если хочешь.

Она фыркнула, но не отвернулась. Приподнялась на локте и смотрела, как я вытащил пластину из раствора — хитин из тёмно-коричневого стал светлее. Я провёл ножом по кромке — лезвие легко сняло тонкую стружку вместо того, чтобы скалывать кусками. Десять минут в щёлочи превратили хрупкий материал в послушный, и я обтачивал край, пока кромка не стала острой и гладкой.

Скребок получился лёгкий и ровный. Обычный, которым пользовались все остальные, был тупой и кривой — рядом с моим выглядел бы как палка рядом с ножом.

— Дай сюда, — Кара протянула руку.

Я передал. Она повертела скребок в пальцах и провела ногтем по кромке, проверяя остроту.

— Нормально, — сказала она. И это «нормально» из уст Кары, которая за последние дни не сказала мне ни одного доброго слова, прозвучало почти как комплимент.

Она положила скребок рядом с собой. Молча присвоила. Пусть берёт, для неё не жалко.

Дальше взял ту полупрозрачную пластину, которую дрейк сбросил при линьке, и начал подрезать ножом, загибая края.

— А это что будет? — Кара уже не притворялась спящей. Сидела на тюфяке, обхватив колени, и следила за моими руками.

— Фиксатор, — я показал ей заготовку. — Смотри. Каждый вечер я ставлю миску Гривошипу через решётку. Миска съезжает, зверь тянется за ней, из-за чего нервничает и меняет позу. Это мелочь, но мне нужно, чтобы он ел в одном и том же месте, каждый раз. Привязать к месту кормёжки, понимаешь? Одно место, один запах, одно время. Такая предсказуемость — это то, на чём строится доверие.

Я загнул края пластины крючьями и нацепил на обломок прута, подобранный у мусорной кучи. Крючья вцепились, пластина спружинила, прижимая прут.

— Вот так это цепляется за решётку. Вставляю миску между фиксатором и прутьями — она стоит намертво и не ёрзает. Зверь приходит к одной и той же точке. Через неделю он будет идти к этому месту по привычке. Рефлекс.

Кара взяла фиксатор, нацепила на прут и подёргала. Сняла, нацепила снова. В её глазах мелькнуло узнавание. Она работала со зверями всю жизнь, пусть и на уровне вёдер и лопат, и понимала, что простая вещь, которая облегчает рутину — ценность.

— Можно и для мелких клеток приспособить, — сказала она тихо, будто сама с собой. — Кракелюрам миски вечно переворачивают, потом весь корм по полу.

— Можно, — кивнул я. — Нужно только подогнать под размер прутьев. У кракелюрных клеток прутья тоньше.

Она убрала фиксатор в карман робы и снова подтянула колени к груди, но поза стала менее напряжённой.

Последним я взялся за контейнер, и вот тут начались проблемы.

Идея сидела в голове с утра, с той минуты, когда распоротая железа скорпикора потекла мутной жижей.

Если сделать герметичную коробку — может, протяну этот час до двух, до трёх, и успею донести свежую железу до аптекаря.

Или алхимика.

Или любого, чёрт возьми, покупателя, которого смогу найти.

Я вырезал два полуцилиндра из крупных пластин и начал подгонять, прижимая хитин к камню пола. Вулканическая порода держала тепло от магмы, которая ворочалась где-то в кишках острова, и в дальнем углу каморки, у стыка пола и стены, камень был горячим настолько, что на нём можно было сушить одежду.

Хитин на горячем камне размягчался за полминуты, становился податливым, и можно было гнуть, придавая форму. Я примерил крышку к дну, подогнул край и…

Раздался хруст.

Трещина прошла через стенку наискось и развалила полуцилиндр на два бесполезных обломка. Перегрел!

— Дерьмо, — выдохнул я сквозь зубы.

— Хитин не любит жар, — сказала Кара без злорадства.

Я повертел обломки в пальцах. Два куска с ровным изломом — если совместить, трещина шла по диагонали, и края прилегали плотно. Склеить бы чем-нибудь вязким, что схватится и не пропустит воздух.

— Дрейковый жир, — сказала Кара.

Я скептически поднял бровь. Жир — это смазка. Он не клеит.

— Он густеет на воздухе, ты что, всё забыл? — пояснила она, видя моё сомнение. — Только пальцы не склей.

Я взял комок. Любопытная биохимия. В моем мире такое называли «жидкой кожей», только тут оно природное.

— Пойдет, — кивнул я.

Взял жир, совместил половинки по трещине и проверил пальцем, как плотно прилегают края. Кивнул сам себе — излом ровный, куски садились друг в друга как замок.

Потом отломил кусок жира, размял в пальцах — масса стала тягучей — и провёл по трещине. Ровным движением, вдавливая жир в щель, заполняя излом от края до края. Перевернул и прошёлся с другой стороны.

Жир на воздухе схватывался быстро — через пару минут из вязкой массы он превратился в плотную матовую корку, которая намертво запечатала трещину. Кара выхватила изделие и подцепила ногтем — корка не поддалась.

— Держит, — сказала она и надавила на стенку с двух сторон. Склеенная пластина пружинила, но шов держал.

— Дай сюда.

Крышку вырезал из второй пластины — осторожнее, чем в первый раз.

Я сразу согнул, вложив силу обеих рук. Хитин застонал, поддался, и край пошёл ровной, правильной дугой. Пластина не треснула.

Подогнал крышку к дну — примерил, подрезал ножом, примерил снова. Щели по стыкам оставались, тонкие, в волос, но Кара молча отломила ещё жира и прошлась по каждому шву.

Девчонка забрала у меня и контейнер. Открыла крышку — та поддалась с лёгким чмоком, как пробка из бутылки. Закрыла. Чмок. Открыла снова, закрыла.

Она поставила контейнер на пол между нами и придирчиво осмотрела его.

— Коряво, — вынесла она вердикт.

— Но герметично.

— Коряво, но герметично, — согласилась Кара, и уголок губы дрогнул. Тень улыбки, мелькнувшая очень быстро. Если бы я моргнул — пропустил бы.

— Кара, — сказал я. — Мне нужна твоя помощь. С этим и дальше.

Она подняла взгляд. Брови чуть дрогнули — единственное, что выдало удивление. Рик никогда не просил у неё помощи. Принимал всё как данность, виновато глядя в пол. А я попросил сам, глядя прямо в глаза.

— Контейнер — только начало, — продолжил я. — Железы скорпикора, желчь кракелюров — всё летит в помойку. Это деньги, Кара. Они у нас под ногами валяются. Я буду их поднимать. Ты в доле или боишься?

Кара молчала и смотрела на корявый контейнер, с потёками дрейкового жира на стыках. Первая вещь, которую они с братом сделали вместе.

Она подняла глаза и долго смотрела на меня без улыбки.

— Ты и вправду слегка изменился, — сказала она тихо.

Я усмехнулся.

— Слегка?

Кара поджала губы, легла на тюфяк и отвернулась к стене.

Повезло с сестричкой. Не скажет «спасибо» и не признает, что брат сделал что-то полезное. Просто возьмёт и будет использовать, но для меня в этом жесте было больше честности, чем в любых словах.

Еще некоторое время я потратил, чтобы сделать фиксатор и скребок уже себе.

На следующее утро пришёл к Гордею с отчётом — на этот раз вовремя, до начала смены.

Ждал прямо в его комнате, пока наставник освободится — ему было плевать. Наставник разговаривал со старшим укротителем, обсуждая забой кракелюров, а на столе между ними лежал раскрытый журнал. Я стоял в дверях и ждал, а глаза вовсю работали.

На странице журнала — дата, сумма, подпись. «12-е число — поставка корма от Клана Крыла. 80 единиц.» Я запомнил цифру и мысленно положил её рядом с другой — сорок единиц списания из ведомости, которую видел на доске заявок. Восемьдесят поступило, сорок списано. Куда делись ещё сорок? Разница существовала, и она была слишком большой, чтобы объясняться потерями при хранении или мышами в кормовой.

Пока не складывается в картину, что-то упускаю. Но куски копятся, и рано или поздно их станет достаточно.

Укротитель вышел, и Гордей кивнул мне из-за стола:

— Ну? Как зверь?

— Жрёт стоя, — ответил я ровно, без эмоций. — Сегодня впервые поднялся на лапы, когда я подошел к решетке. Агрессии не проявляет. Пульс стабильный, дыхание в норме, температура тоже выровнялась.

Брови Гордея медленно поползли вверх.

— Пульс. Температура, — он произнёс эти слова по слогам, будто раскусывая хрящ. — Ты что, щенок, сердце ему ухом слушаешь? Он тебя в клетку пускать начал?

— Нет, просто наблюдаю, — ответил я ровно. — Видно по вене на шее и частоте дыхания. Если знать, куда смотреть.

Он смотрел на меня несколько секунд, и я понимал, в каком направлении Гордей мыслит. Подсобник-смотритель говорит о пульсе и температуре зверя? Это настораживало. Но результат говорил за себя: зверь жив, стоит, ест, восстанавливается. А результат наставник должен уважать больше, чем привычный порядок вещей.

Гордей скривился, как от зубной боли. Ему было плевать на всё, что я говорю, пока зверь не дохнет. Мои «научные» объяснения для него — просто белый шум.

— Хватит умничать, — буркнул он, теряя интерес. — Жив и ладно. Я про зверя. Иди, не мозоль глаза.

Я вышел.

Он всё равно начнёт замечать, что мой метод — нечто большее, чем «тишина и кашка». Пульс, дыхание, тонус, температура — такого Рик не умел. Если результат продолжит расти — настороженность сменится интересом, а интерес — деньгами. А деньги Гордей понимал лучше любого языка.

Поэтому моя задача — постепенно сделать так, чтобы наставник просто принял мой метод, как данность. Вбрасывать информацию по крупицам, а не огорошить результатом.

Добравшись до своей сырой каморки, я плотно закрыл дверь, задвинул засов и сел на тюфяк. Мышцы гудели после тяжелого дня, но мозг требовал подвести баланс.

Время считать активы.

За неделю: два серебряных от Гордея плюс четырнадцать медных от подсобничества — тридцать четыре медных общим счётом. Штраф за опоздание с отчётом — шесть медяков. Минусы расходы…

Итого: двадцать три медных чистыми за эту неделю.

Отлично, деньги надёжно спрятаны в нише каморки. Но мало.

Капля за каплей, медяк за медяком.

Мне нужно больше.

Я убрал инструменты в нишу и потянулся к тайнику, где лежали медяки, завёрнутые в тряпку и прикрытые хитиновым обломком.

Рука замерла на полпути.

Обломок лежал не так. Я ставил его широкой стороной к стене, узким краем наружу — привычка.

Сейчас обломок был развёрнут узким краем внутрь!

Кто-то брал его в руки и положил обратно, не зная, как он стоял.

Твою мать. Кто-то рылся.

Тело рефлекторно напряглось, но я мгновенно задавил выброс адреналина. Аккуратно отодвинул хитин и…

Пусто!

Ни тряпки, ни медяков.

Нас обчистили.

Я медленно выдохнул через нос. Никакой паники, только сухая констатация. Достал хитиновый осколок из ниши и поднес его к лицу.

Кто-то целенаправленно вскрыл мой «сейф» в моём же доме.

Мне опять оставили предупреждение?