Пульс: 40.

Дыхание: 14.

Температура: 38.1.

Базовая линия Гривошипа, без единого отклонения.

Любая токсичная дрянь ударила бы по сердцу раньше, чем добралась до желудка — пульс подскочил бы первым, за ним дыхание и температура.

Зверь стоял у решётки, жёлтые глаза смотрели на Дарена без паники — с тяжёлым настороженным вниманием, как на предмет, который пока решил не трогать.

Зверь здоров. Значит, в пузырьке был не яд.

Я сделал три шага вперёд.

Клановый ученик обернулся. Пузырёк скользнул в карман привычным быстрым движением, но прятать было поздно. Ещё я видел жадное движение, которым Гривошип тянулся мордой к воде.

Я подошёл к клетке и наклонился над миской. К обычному запаху примешивался сладковатый густой мясной привкус — бульон из разваренных хрящей.

Ха, да это прикормка.

Дарен влил в воду мясной экстракт, чтобы зверь пил и запоминал вкус, связанный с чужим запахом. Грубый, прямолинейный приём из первой страницы учебника по дрессировке — «условный рефлекс через пищевое подкрепление».

Мне стало почти смешно. Почти — потому что за этой попыткой стоял страх, который смешным не бывает. Дарен видел, как я кормил Гривошипа печенью, и решил скопировать метод, потому что после сцены с цепью боялся зверя до одури.

— Бульон из хрящей, — сказал я, выпрямляясь. — Правильно?

Дарен молчал секунду. Потом его плечи чуть опустились, и в лице что-то сдвинулось — привычная каменная маска треснула по краю.

— Я тебя ни во что не ставил, подсобник, — медленно проговорил он. — Мусор с ведром, который лезет туда, куда его не звали. Но ты показал характер. Я это уважаю.

Я смотрел ему прямо в глаза.

— Это нас друзьями не делает, Дарен.

— И не сделает, — он усмехнулся одним углом рта. — Но пока оставлю тебя в покое.

— Больше не подходи к Гривошипу. Я не шучу.

Он хмыкнул, развернулся и зашагал по коридору. Ровные спокойные шаги без прежней напряжённой торопливости стихли за поворотом.

Я вылил воду из миски, наполнил свежей из фляги и поставил обратно. Гривошип поднялся, подошёл и начал пить. Шипы на загривке лежали ровно.

Перемирие стояло на двух ножках: страх Дарена перед зверем и мнимое уважение к тому, кто этого зверя контролировал одним прикосновением. Хлипкая конструкция, но на ближайшие дни должна была выдержать.

Я почесал Гривошипа за ухом, убрал миску и пошёл готовиться к смене.

Она прошла обычным ритмом — вёдра, скребки, навоз, кормёжка.

Кара работала через два загона от меня и дважды потёрла левое предплечье коротким нервным движением, которое я уже видел вчера. Списал на усталость и забыл, потому что к обеду в нижнем секторе забили двух скорпикоров, и мне нужно было оказаться в забойной раньше, чем потроха полетят в мусорную тележку.

— Кара, готова? Самое время.

— Да, пошли, — девушка оглянулась через плечо, убедилась, что мы никого не интересуем и направилась за мной.

В забойной при кормовой стоял густой слоистый запах горячей крови, потрохов и хитиновой пыли. На каменном столе лежали два скорпикора — забитые минут десять назад, ещё тёплые, с матовыми пустыми глазами и расслабленными жалами.

Кара стояла снаружи, у двери, и слушала коридор. Привычная позиция: плечом к косяку, скрещённые руки, голова чуть повёрнута к проходу. Со стороны выглядело так, будто подсобница ждала своей очереди забрать вёдра.

Я достал кремниевый нож из-за пояса.

Первый скорпикор. Перевернул тушу брюхом вверх, нащупал маслянистый бугорок под хитиновыми пластинами в районе третьего сегмента от хвоста и повёл лезвие по линии соединительной ткани. Четыре точных разреза за три секунды, и янтарный мешочек лёг на мою ладонь — целый, без единого прокола, с тёмной жидкостью, которая медленно перетекала внутри.

Я вытащил крышку на резьбе из герметичной склянки и железа мягко скользнула в консервирующий раствор.

Второй скорпикор. Перевернул, нащупал бугорок, начал надрез…

— Рик, — прошипела Кара от двери.

В коридоре загудели два голоса — тяжёлый бас Гордея и сиплый говор рубщика. По гулкому ритму шагов я понял: идут к забойной, через минуту окажутся у двери.

— Быстрее, — выдохнула Кара.

Руки работали отдельно от головы. Нож скользнул по соединительной ткани, обогнул железу, поддел и потянул. Оболочка натянулась — один лишний миллиметр давления, и два золотых превратятся в вонючую бурую лужу. Я задержал дыхание, выровнял нажим и снял железу последним коротким движением.

Голоса за дверью стали громче. Гордей засмеялся — резкий лающий звук.

Вторая склянка, раствор, крышка — щелчок. Быстрее! Обе склянки в тряпку! Затянуть узлом!

Десять метров до Кары.

— Пссс!

Я размахнулся и бросил свёрток через всю забойную. Тряпка пролетела над каменным столом, перевернулась в воздухе, и Кара поймала её обеими руками, прижала к животу и скользнула за косяк в боковой проход. Кремниевый нож отправился за пояс, под робу. На столе рядом с тушей лежал казённый скребок рубщика. Я схватил его и сунул руку обратно в потроха.

Шаги сестры растворились в тишине за мгновение до того, как в дверном проёме возник Гордей.

Наставник остановился и посмотрел на меня. Я стоял над тушей скорпикора по локоть в бурых потрохах.

— Какого хрена ты тут делаешь? — спросил Гордей.

— Хрящи для Гривошипа проверяю, — ответил я, не вынимая рук из туши. — Хочу добавить в пищу.

Рубщик за спиной Гордея вытянул шею и разглядывал свой скребок.

— Тебе кто-то разрешал трогать? — сурово спросил он.

— Виноват, — кивнул я. — Я подумал…

— Штраф пять медяков, — стальным голосом перебил наставник.

Да плевать мне на твой штраф.

Гордей смотрел на меня ещё секунд пять. Потом дёрнул плечом, потерял интерес и повернулся к рубщику:

— Показывай, что там с тушами на завтра.

Они ушли к дальнему столу. Я вышел из забойной ровным шагом.

У-ф-ф, легко отделался.

Кара ждала меня у хозблока с мешком на плече — склянки уже лежали на дне, под тряпками и инструментом. Взглянула на меня, и я впервые заметил в её глазах лихорадочный блеск, которого раньше не видел.

Что-то горящее, отчего зрачки казались шире обычного. Нет, это не адреналин. Так потирают место укола или свежую царапину. Разберусь позже, когда решу более срочные задачи.

Она потёрла левое предплечье и тут же убрала руку.

— Опять чуть не попались, — сказала девушка, поджав губы.

— Ну не попались же.

— Ты слишком рискуешь!

— Понимаю, — я выдохнул. — Ты права. В следующий раз будем осторожнее, но такой шанс выпадает нечасто.

Кара лишь цыкнула и покачала головой. Мы молча двинулись к каморке.

* * *

На следующее утро я открыл засов клетки с обрезком цепи в кармане и целым ведром печени в другом.

Обрезком, похожим на тот, который использовал Дарен во время провокации.

Гривошип вышел в коридор и остановился в полуметре, развернув уши в мою сторону. Ноздри раздулись на глубоком вдохе — зверь считывал запах, проверял, тот ли человек перед ним.

Я протянул открытую ладонь на уровне его морды и ждал. Через три секунды Гривошип коротко выдохнул мне в пальцы — тёплый влажный воздух из ноздрей, ритуал допуска, который установился за всё это время. Скормил ему печень и двинулся по коридору.

Но сегодня прогулка была другой.

В моей работе существовал термин, который я объяснял стажёрам каждый сентябрь, потому что каждый сентябрь кто-нибудь из новеньких путал его с дрессировкой.

Десенсибилизация — постепенное приучение животного к раздражителю, который вызывает страх или агрессию.

Принцип работал одинаково для любого вида с нервной системой — предъявляешь стимул на слабой громкости и большом расстоянии, сразу подкрепляешь едой и покоем, повторяешь, пока мозг не перезапишет старую ассоциацию новой.

Лязг цепи раньше означал для Гривошипа боль и плеть. Мне нужно было превратить этот звук в сигнал, который означал еду и безопасность.

Проблема заключалась в том, что мой зверь при лязге свирепел. После Дарена он реагировал на звук цепи направленной агрессией. Панику лечат покоем, а управляемую ярость нужно перенаправлять — давать ей выход по команде и отключать, как рубильник.

Мы дошли до середины длинного коридора, и я остановил зверя голосовой командой. За спиной Гривошипа остался тупик — дальше по коридору тянулся открытый проход к дрейковым загонам. Если зверь сорвётся при звуке цепи — он побежит от источника звука, от меня, в открытое пространство. Загнанный в угол хищник атакует, потому что бежать некуда. Хищник с путём отхода — бежит.

Всегда оставляй зверю выход.

За моей спиной, в трёх метрах, находилась дверь бокового технического прохода — мой собственный путь отхода. Я проверил её заранее. Если что-то пойдёт не по плану — три шага назад и дверь на засов.

Рискованно, но и вариантов не особо много. На кону стояла моя будущая жизнь на Южных Островах, и отступать я не собирался.

В левом кармане робы лежала фляга со щёлочью — последний рубеж на случай, если зверь окажется быстрее двери. Плеснуть в морду, ослепить на секунду и нырнуть за порог.

Три уровня страховки: расстояние, дверь, щёлочь. Тогда — и только тогда — я достал из кармана обрезок цепи.

Пульс: 40.

Пятнадцать метров до Гривошипа. Я вдохнул, медленно выдохнул и легонько звякнул металлом о стену.

Совсем тихо, вполсилы — звон прокатился по коридору мягкой волной и добрался до зверя приглушённым эхом.

Гривошип вскинул голову, и шипы приподнялись на четверть. Мышцы на его плечах набухли под шкурой, глаза сузились и нашли меня в дальнем конце коридора.

Пульс: 68.

Поднялся. Возбуждение, начало боевого разогрева, но ещё далеко от тех ста десяти, которые я видел при полноценной ярости. Зверь услышал триггер и начал заводиться, однако слабый звук на расстоянии не довёл его до точки кипения.

— Стой, — сказал я привычным голосом дрессировщика.

Шипы замерли. Теперь в глазах зверя боролись две установки: ярость тянула к источнику звука, голос знакомого человека тянул обратно к покою. Пара секунд — и шипы опустились на треть.

Я бросил на пол кусок печени. Гривошип подобрал и проглотил, не сводя с меня глаз.

Перезапись началась. Лязг — покой — еда.

Классический условный рефлекс, только вместо собачки Павлова — двухсоткилограммовая машина для убийства. Главное — не дать коре надпочечников выбросить в кровь полную дозу кортизола. Пока я держу Гривошипа на грани, в «жёлтой зоне», его мозг ещё способен формировать новые нейронные связи. Шаг за грань — и инстинкт захлестнёт разум, перезапись прервётся.

Через десять минут я звякнул снова — громче, с того же расстояния в пятнадцать метров. Один параметр за раз: сначала увеличиваешь интенсивность стимула, потом сокращаешь дистанцию, но никогда одновременно. Два изменения сразу удваивают риск, и загнанный в угол зверь перестаёт выбирать между бегством и атакой.

Пульс подскочил до семидесяти пяти, шипы встали на треть, в грудной клетке зверя загудел рык. И снова — команда «стой», печень. Через восемь секунд пульс упал до пятидесяти, и шипы легли.

Третий раз — та же громкость, но с расстояния в двенадцать метров.

Пульс: 82.

Шипы встали на половину, и зрачки сузились в щели. Гривошип присел на задние лапы и зарычал с такой силой, что вибрация прошла по моим подошвам.

Я покосился на дверь за спиной.

Голосовая команда и кусок печени сбросили ярость за двенадцать секунд — дольше, чем в прошлый раз, потому что дистанция сократилась, и зверь заводился глубже.

Хватит на сегодня, не всё сразу.

Но рубильник сработал: голос и еда погасили огонь в жёлтых глазах.

Я убрал цепь в карман и отвёл Гривошипа обратно в клетку.

Пятнадцать минут покоя — зверь лежал у решётки, а я сидел в трёх метрах и молча ждал, пока пульс не опустится до базового.

Между десенсибилизацией и следующим упражнением нервная система должна была полностью остыть, иначе остаточный адреналин от лязга цепи наложился бы на новый стимул и вместо управляемой ярости я получил бы неуправляемый берсерк.

Торопить процесс означало рисковать жизнью ради экономии времени.

На шестнадцатой минуте пульс показал тридцать девять. Зверь остыл.

Теперь я перешёл к управлению.

Вновь вывел зверя, и встал в двух метрах сбоку, у правого плеча, чуть позади линии глаз. Лицом к лицу нельзя. Прямой зрительный контакт на близкой дистанции читается зверем как вызов, на который он обязан ответить.

Боковая позиция читается как присутствие, которое ответа не требует.

Правую руку держал в десяти сантиметрах от нароста — готовую лечь на кость за полсекунды, если рубильник понадобится раньше, чем я запланировал.

— Ап! — жёстко выкрикнул из живота.

Короткий рубленый слог — чистый приказ от того, кто имеет право его отдать.

Гривошип вздрогнул. Шипы выстрелили вверх полным боевым веером, мышцы на плечах вздулись, передние лапы расставились шире, и из грудной клетки поднялся привычный низкий рык, от которого у меня зачесались дёсны.

Пульс: 98.

Зверь включил боевой режим по голосовой команде за полторы секунды. Он был готов рвать.

Ух, мать моя… Спокойно. Всё идёт как надо. Никаких эмоций — всё потом.

Я положил руку на кость.

— Стой.

Пульсация под пальцами сбилась, зверь хрипло выдохнул, и шипы начали опускаться тяжёлым скрежетом костяных пластин друг о друга. Пульс покатился вниз: восемьдесят, шестьдесят пять, пятьдесят два, сорок четыре.

За десять секунд зверь перешёл до рабочего спокойствия. Рубильник сработал с первого раза, и я позволил себе коротко выдохнуть через нос, чтобы Гривошип не почуял облегчение.

Хищники читают запах выдоха, и облегчение для них означает, что человек сомневался, а сомневающийся — уязвим.

Мы повторили пять раз.

К последнему разу зверь переключался за семь секунд, и мышечная память формировалась быстрее, чем я рассчитывал. Но после каждого включения я проверял три страховки: дверь за спиной на месте, щёлочь в кармане на месте, расстояние до нароста — десять сантиметров. Только идиоты расслабляются после пятого успешного повтора, потому что шестой может оказаться тем, где зверь решит, что рубильник ему больше не нужен.

— Стой.

Оставалась проблема с животом.

Пятьдесят два процента на косых брюшных — провал, который прямые прогулки по ровному коридору не закроют. Для этой работы мне нужна была дистанция и длинный предмет вместо голых рук, потому что скручивание корпуса означало непредсказуемое движение двухсоткилограммовой туши, и подставлять пальцы под челюсти зверя, который только что пять раз входил в боевой режим, мог только самоубийца.

Взял таргет-стик, который до этого поставил у стены. Насадил на расщеплённый конец кусок вяленого мяса и встал в двух метрах сбоку от Гривошипа.

Зверь потянулся мордой к мясу. Я отвёл стик вправо, заставляя его скрутить корпус вслед за запахом. Морда пошла за мясом, шея повернулась, и брюшные мышцы приняли на себя вес бронированного корпуса, стабилизируя разворот. Довёл стик до правого бедра зверя — Гривошип потянулся мордой к собственному хвосту, и его тело скрутилось в тугую дугу. Мышцы на боку вздулись буграми от непривычной нагрузки.

Отдал мясо — зверь сорвал кусок и проглотил. Повторил влево. Потом снова вправо.

Каждые пять успешных скручиваний я коротко произносил «Да» — звуковой маркер, который закреплял связку между правильным действием и наградой — и бросал на пол кусок свежей печени из кармана.

Короткий чёткий звук в момент верного действия, сразу подкрепление едой, и мозг зверя запоминает, за что именно получил награду.

Мы продолжили.

Зверь тянулся за мясом, скручивался, получал награду и тянулся снова. Простаивающие боковые мышцы наливались кровью и пульсировали, а я считал повторы и следил за дыханием на относительно безопасной дистанции — двадцать скручиваний, тридцать, сорок.

На сорок пятом повторе я остановил тренировку и отступил на три шага. Зверь тяжело дышал, мышцы на боках подрагивали от нагрузки, и по всему телу разливалось рабочее тепло — я видел это по расширенным ноздрям и чуть приоткрытой пасти.

Пять минут покоя. Я стоял в стороне от зверя, сложив руки за спиной, и ждал, пока дыхание Гривошипа выровняется.

Трогать наросты сразу после нагрузки означало лезть в разогретую нервную систему — реакция могла оказаться любой, и предсказать её я не мог.

Нужно было дождаться, пока тело зверя остынет, а потоки в каналах вернутся к базовому ритму.

На четвёртой минуте дыхание стало ровным. На пятой Гривошип опустил голову и чуть прикрыл глаза — знакомая поза отдыха, в которой зверь позволял себе расслабиться при моём присутствии.

Подошёл сбоку и медленно опустил правую ладонь на нарост.

И в этот момент произошло то, чего ожидать я просто не мог…

Пальцы обожгло мгновенным жаром!

Ладонь рефлекторно отдёрнулась. Быстрее мысли — чистый рефлекс, который перехватил управление у сознания и убрал руку из опасной зоны за десятую долю секунды. Под подушечками пальцев осталось ощущение раскалённого металла — чего-то живого, текучего и горячего, как расплавленный воск.

Гривошип замер. От его загривка потянуло сухим жаром, как от открытой печной заслонки, и в нос ударил запах горячего камня.

Шипы поднялись без рывка — по их костяным пластинам от основания к остриям побежало красноватое свечение.

Кончики покраснели, раскалились и на долю секунды вспыхнули рыжим пламенем, которое тут же втянулось обратно под шкуру.

Гривошип повернул голову и посмотрел на меня. Жёлтые глаза горели спокойным огнём, шипы медленно опускались обратно, а сам зверь дышал так ровно, будто ничего не произошло. Пульс через систему показывал тридцать шесть — глубже базового спокойствия и всего, что я фиксировал раньше.

Я стоял с обожжёнными пальцами и колотящимся сердцем в двух метрах от зверя и понимал, что только что увидел.

Стихийная проводимость вернулась к рабочим значениям! Энергия, которая копилась в каналах после восстановления, выплеснулась наружу через разогретые тренировкой наросты.

Физика, а не чудо — нерв восстановился, поток пошёл, шипы сработали как проводники. Наконец-то, мать его! Я даже не ожидал такого результата! Гривошип обладает стихией… пламени???

Но одна деталь не укладывалась в физику: пульс тридцать шесть. Зверь выбросил стихию при абсолютном спокойствии. Ломаный зверь так не может!

В этот момент татуировки на предплечьях полыхнули жаром так, что я стиснул зубы.

Проводимость восстановлена. Стихийная адаптация — огонь. Стадия зарождения.

Получено опыта: 100.

Получен уровень 7.

Строки вспыхнули и погасли.

Поток открылся.

Вот оно. Физиология. Я не просто вылечил его, я заново запустил весь механизм, открыл функцию, которую местные коновалы «отключали» калёным железом. Внутри что-то щёлкнуло — холодный азарт исследователя, который наткнулся на золотую жилу. Это меняет всё! Абсолютно всё!

Но эмоции — потом.

Я медленно опустил руку на правый нарост, готовый отдёрнуть при первом намёке на жар.

Костяная пластина была горячей, но терпимо — под моими пальцами ровно пульсировал поток. Отчётливее, чем когда-либо. Гривошип скосил на меня жёлтый глаз, оценил прикосновение и отвернулся. Это был максимум того, на что я мог рассчитывать от дикой твари с боевыми шипами.

Просить больше я права не имел.

Убрал руку и выпрямился. Уже скоро Корф увидит этого зверя, и тогда посмотрим, сколько стоят мои услуги.

Ха, да я переверну вашу богадельню вверх дном!