Давно уже отбушевали ручьи, обсохли придорожные канавы, воздух сделался прозрачным, легким и в то же время вроде бы густым, напоенным соками пробудившихся трав и деревьев, когда дыши — не надышишься, когда дух спирает от вешнего ликованья. И птицы, даже здесь, в городе, как одурели: трещат, чивкают, свистят с утра до ночи, молниями чиркают в высоком небе, или низко и стремительно носятся меж домов, над скверами и окраинными пустырями.

Филипыч день ото дня делался мрачней, раздражительней, все покидывал, побрасывал. А ведь сам во всем виноват. Будь все по-хорошему, давно бы в деревне делами занимался, дышал вольным воздухом, а не слонялся из угла в угол, не надоедал людям…

Сегодня, не дав себе отдышаться, хотя в его годы подняться без передышки на четвертый этаж — дело не легкое, — сразу прошел в кухню, кинул на табуретку плащ, попил из рожка чайника остывшей заварки, сел к окну, поразглядывал кусты и деревья во дворе, которые неторопливо, вроде даже лениво разгоняли в себе соки; проклюнувшаяся листва была бледна и не радовала свежестью. Глядя на квелую городскую растительность, он тем самым казнил себя безжалостно, потому что в это самое время ему ясно виделась деревенская, сочная и густая, жадная до тепла и света, природа.

В дверь позвонили.

Филипыч встрепенулся, на ходики взглянул — кто бы это мог быть? Однако, прихватив плащ и кепку, чтоб попутно и повесить их на место, поправил очки с веревочной перевязью вместо одной дужки, направился в прихожую.

— Анна?! — открыв дверь, громко воскликнул он. — Ты откуда взялась-то? — пропуская гостью в квартиру, защелкнул замок. — Вот как хорошо-то, что ты приехала! А я тоже только явился. Мы ведь с тобой могли разминуться, и я не узнал бы, что ты была, — крутил головой Филипыч, вешая свою и ее одежду.

— Могли, конечно. Долго ли… — с пониманием отозвалась женщина, — позвонила бы, подождала, да с тем и уехала…

— Я так тебе рад, Анна! Так благодарствую, что ты нашла время, зашла, ну прямо сказать не могу, как рад! Ты давай, разувайся, если хочешь, чтоб ноги отдохнули, платок сыми, в общем, чувствуй себя как дома! Садись к столу, чай попьем, поговорим, столь время не виделись! Ты куда с такой котомкой-то собралась? Или была уж где? — отодвигая ее поклажу в сторону, поинтересовался он.

— Воск привозила в магазин. Сдала, а вощину получила, все удачно вышло. Теперь надолго хватит. Давно собиралась, да ведь сам знаешь наши сборы-соборы, — с виноватой улыбкой объясняла Анна, оглядывая городское жилье.

Филипыч суетился: доставал сахар, масло, батон резать принялся, да нож, уронил, с кряхтеньем поднял, обругал себя, как только можно выразиться при женщине, да еще при такой дорогой гостье; сполоснул чайник горячей водой, чтоб заварить свежий чай.

Анна вымыла руки и взялась ему помогать. Из своей сумки достала пряники, домашнюю шаньгу с картошкой.

— Что так долго нынче в деревню-то не едешь? Завсегда в эту пору уж там жил. Бывало, погляжу: ходишь, топчешься, чем-то занимаешься. А нынче нет и нет… Уж думала иной раз: ладно ли все? Сегодня нарочно первым автобусом в город поехала, чтобы пораньше управиться да выбрать время, наведаться к вам, узнать, все ли живы-здоровы?

— Вот, сижу, как байбак… нагрезил на свою голову… Видно, и вправду, не живи, как хочется, а живи, как бог велит…

— Это уж так. Я ведь тоже еще перед пасхой собиралась, да вот когда вышло. Сам топором по пальцу тюкнул, делать ничего не мог — как уедешь? Потом ждали, когда корова отелится. То да се. А время идет. Ваши-то когда приехать сулятся?

— Скоро приедут. Думаю, через неделю дома будут. Да вот забота: мне бы к их приезду в деревню убраться, от греха подальше.

— Так что случилось-то с тобой, скажи ты мне толком, если не секрет? А то все вокруг да около, вокруг да около.

— Что случилось? — хмыкнул Филипыч. — Стыдно признаться и грех утаить. Очки я растоптал, вот что случилось!

— Как?

— А вот так! Не долго метил да хорошо попал! Теперь видишь вон какие ношу…

— Так почему они на полу-то оказались, что ты на их наступил? Место ли очкам на полу?

— Сам знаю — не место. Да вот… — И Филипыч без утайки, как на духу, поведал гостье, как пенсию получил, как выпил по случаю получки. — Собрался в глаза закапывать, очки снял, на стол положил, рядом с каплями. Только руку с пипеткой занес, только настроился… тут меня и повело. Хотел ухватиться за стол, да промазал, смахнул на пол и пузырек, и очки. Попятился… Только хрупнули… И выпил-то всего ничего, — виновато признался он. — Да иной раз и трезвого начнет валить хуже пьяного, — упавшим голосом договорил Филипыч.

— Ну и как теперь?

— Как теперь? Хожу в аптеку каждый день, порог уж обил. И сегодня ходил.

— Ну?

— Оправу подобрали, линзы ждут со дня на день. Обещают сделать сразу, как получат. Ну и ладно об этом, — перебил себя Филипыч. — Я уж сам себе надоел. Лучше порассказывай, как вы там? Какие новости? Ларион-то жив?

— Жив, жив. Сын приезжал, к себе звал, да он отказался, лето, говорит, проживу дома, а там видно будет. Дачники у Алевтины приехали, отдыхают, то что-то колотят да красят, то рыбачат. Ну, что еще? Нюрка ногу сломала, теперь уж без гипса приступать начала.

— Да ей бы и другую сломать!.. Грех так говорить, но чисто сохатый, а не баба. Везде все первая ухватит!..

— Ну уж так-то зачем? Она если сама для себя не промыслит, никто ей ничего не припасет. Пускай бегает, пока бегается. Волка ноги кормят. Что еще? — задумалась Анна. — Сашка корову купил.

— Сашка?

— Ну да.

— Корову?!

— Корову. Верка не ленива, добру пропасть не даст, любит, чтобы было чего есть-пить.

— Когда это они обзавестись-то успели?

— А вскоре после аксиньина дня. Ну вот. Теленочка уж бог дал.

— Н-ну, дела! Ты пей, ешь, чего бог послал, — оживился Филипыч. — Ну и Сашка! Вот дак да! Конечно, свое молоко дак хоть ночью пей! Плохо ли?

Анна пила чай и с улыбкой наблюдала за Филипычем, не совсем понимая его шумного изумления насчет Сашкиной покупки. О других деревенских новостях и рассказывать не стала — ему теперь уж и не до них. Поблагодарила за угощение, собралась и отправилась на автобусный вокзал.

Не прошло и недели, как Филипыч при новеньких очках, с рюкзаком за спиной, легко выставляя вперед полированную трость, шел от остановки автобуса к своему деревенскому дому. Постоял перед Сашкиной избой, опершись на трость, подождал — не окликнут ли. Никого не видать — все по делам разошлись.

Длинным этот день показался Филипычу. Избу проветрил, еду наскоро сварил, сходил к Анне за молоком, заодно и насчет бани договорился: когда затопят, чтоб позвали. Походил по огороду, планируя, с чего здешнюю жизнь начать, в колодец заглянул, посидел под березой на пеньке, покурил, повернувшись к солнцу спиной — линзы очков накалялись. А время ровно остановилось. В другую пору оглянуться не успеешь — дня уж как не бывало, а тут… А мысли все о Сашке, все об его корове.

«Мало ему бабы да двух ребятишек? А ведь еще и работа, и мотоцикл — какая-никакая, а техника! Или уж о жизни настоящей представления вовсе не имеет? — поглаживал себя по коленям Филипыч, поглядывая на соседский дом. — В его-то годы! Другой, будь ума побольше, смену бы отработал на комбайне или на тракторе, жене по дому то, другое помог, нарядился бы в кепочку, жилеточку — и на мотоцикл, к друзьям-товарищам, или к девахе какой знакомой, а то ко вдовице молодой! В их в эту пору тоже соки бродят! И у самого ведь кровь, поди-ка, в виски ударяет, а в голове туман, в груди томленье, отчаянность! А думы, а мечты… — Филипыч аж застонал от сладостных размышлений, поднялся с пенька, принялся воду черпать из колодца, потом метлу насадил, лопату точить взялся, да отложил — мысли о Сашке не давали покоя. — Как годы-то свои молодые не жалко? Ну, в деревню из города на житье переехал — ладно, не он первый, не он последний. Дом в колхозе дали хороший, заработок тоже — не пообидели, уважение есть, чистый воздух. Но чтоб кабалу эту, корову?.. Видно, и вправду — дураку закон не писан! Жил, ни о чем не тужил и вот — на тебе! А расход какой! Ну да у денег глаз нету».

Филипыч все поглядывал на Сашкину избу, прислушивался, но когда — наконец-то! — заслышал треск мотоцикла, а после и самого Сашку увидел, торопливо, сам себя подгоняя, скрылся в избе, лег на кровать, готовый привязать себя, чтоб только не ринуться к соседу, не дав ему обопнуться, не дав попить-поесть.

«Ненадолго эта затея у Сашки, — думал он. — Корова — не коза! Столько с ней заботы, столько она внимания и ухода требует… больше, чем иная баба. Пускай собьет охотку, пускай попробует ее содержать. Один сенокос чего стоит! Хотя — оне оба молодые, им все под силу…»

Филипыч не заметил, как задремал. Сколько прошло времени — не представлял, проснулся в испуге — новые очки приснились. Будто достает воду из колодца, веревку уж выбрал, нацелился ведро подхватить, напрягся — они и булькнули… Пот холодный прошиб Филипыча. Рывком выкинул руку над стулом возле кровати, растопырив пальцы, накрыл очки, будто воробья, и с облегчением перевел дух: на месте они, целые, невредимые. Сел на кровати, надел очки и снова вытянулся на постели, чтоб окончательно отделаться от дурного сна. Для успокоения начал разглядывать сучки-завитки на потолочинах, а они разные, чудные, то как морда собачья, то будто половина лица со страшенным глазом, то вроде как цветок диковинный… Филипыч уж не раз и не два наблюдал это, отдыхая. Порассматривал циферблат наручных часов, установив перед глазами согнутую в локте руку.

— Ну, теперь-то уж, поди-ка, попили-поели? — вслух проговорил Филипыч, с кряхтеньем встал, запер дверь и степенно направился к соседу.

Сашка сидел в ограде, возле небольшого струганого стола. Поверх выгоревшей голубой майки, обтянувшей бугристую грудь, накинута телогрейка, меж колен зажат большой горшок, в руке черень мутовки. Выражение лица чуть озабоченное, но довольное. Увидев соседа, Сашка поставил на стол горшок, закинул марлей и поднялся навстречу гостю.

— А-а, Филипыч! Здорово! Сколько лет, сколько зим! Долго тебя нынче не было! — Они крепко пожали друг другу руки, оглядели один другого и уселись на лавке.

— Как жизнь молодая? — весело поинтересовался Сашка.

— Да, как говорится, не хуже бы потуже бы. А так все нормально. Координат пока не теряю. А у тебя, у вас что нового? — оглядывая двор, поинтересовался Филипыч.

— Тоже живем, не тужим. Парнишки учатся еще, живут в интернате. Верка метусится день-деньской.

— Еще бы! Заметусишься с такой-то обновой!

— С какой обновой?

— А что, не одна она у тебя? Еще есть?

— Случаются! — опять весело отозвался Сашка. — А тебя какая такая моя обнова заботит-интересует?

— Корова! Хозяином теперь заделался, настоящим! Молодец! Отчаянные вы с Веркой! — покрутил Филипыч головой. — Показал бы?

— Кого?

— Кого, кого? Корову! Не Верку же!

— Ты что, корову не видел? Что ее показывать-то? Не тигра лютая, не жирафа заморская…

— Сам знаю, что не тигра и не жирафа. Да ведь и не коза! Или доит шибко да молоко жидко?

Не успел Сашка отозваться, из сенок вышла Верка, крепенькая, румяная, улыбка до ушей.

— Здравствуйте! С приездом!

— Здравствуй, здравствуй, молодая хозяйка большого хозяйства. — Филипыч подержал Верку за руку. — На тебя поглядеть, так не только корову завести, а и коня, все управишься! Молодец! Показала бы покупку-то! Сашку прошу, а он: «Не тигра ведь лютая, не жирафа…»

— Что вы, Сашу не знаете? — рассмеялась Верка. — Пойдемте, покажу нашу красавицу! И прибыль посмотрите, теленочка. — Подождав, когда сосед приблизился к стайке, Верка пошарила за косяком, достала соломинку и велела Филипычу закусить ее и держать в зубах, пока будет смотреть на животных. Филипыч пожал плечами, на Сашку оглянулся, а Верка пояснила: — Это чтоб, не изурочить. Не убудет ведь вас, думайте, что папироску в зубах держите…

В углу чистой, уютной стайки, на подстилке, лежала, закусив жвачку, сытая, ухоженная, золотисто-коричневая корова.

— Вот! Наша Лелька! Вымечко хорошее! — наговаривала молодая хозяйка. — Корова спокойная, не привередливая, а по хребту, вон, видите? — темная полоска — породистая, значит.

Теленок, лежавший подле матери, заслышав голоса, пугливо встал на тонкие ноги, отбежал в угол. Мыкнул, постоял, уставившись симпатичной мордочкой на вошедших, но узнал голос хозяйки, приблизился к ней, слизнул белый ломтик хлеба и снова лег возле матери.

— Доит хорошо, — продолжала Верка, — и молочко очень вкусное. Пока ребятишки учатся, живут в интернате, пропускаю молоко через сепаратор и заставляю Сашу сбивать масло. Он сердится — не очень интересное занятие. Но знаете, как потом масло пригодится, как выручит! Теленочку хоть весь удой вылей — сколько выпьет, сколько разольет…

Филипыч слушал Верку, изумлялся ее смекалке и уж вроде гордиться стал молодыми соседями: «Вот тебе и молодые! Вот тебе и современная молодежь!»

Потом, когда Филипыч с Сашкой снова сидели на лавке, разговаривая о том о сем, Сашка показал, хлопая себя по затылку, где у него сидит это масло! Верка угостила соседа молоком и опять принялась за дела.

На другой день Филипыч едва дождался Сашку с работы и как только увидел соседа, сразу к нему и направился.

— Здравия желаю! — перешагнув порог, поздоровался Филипыч. — Не поужинал еще? Ужинай, и станем на па́ру масло сбивать! — Сашка хмыкнул, удивленно посмотрел на старика. — А ты не больно косись! Ешь давай — и за дело! Я изумительный ход придумал! — заговорщически сообщил он. — Будь я на виду, так лауреата запросто дали бы!

Сашка хлебал пшенную кашу, запивал молоком и поглядывал на Филипыча с любопытством.

После ужина мужики вышли в ограду, о чем-то оживленно поговорили меж собой и разошлись.

В условленное время Сашка посигналил под окнами, и Филипыч сразу вышел. Они долго топтались вокруг мотоцикла. Когда сосед уселся на багажнике, Сашка надежно закрепил на коленях у него две трехлитровые банки со сливками, привязал их полотенцем к Филипычу.

— Ну, как? Не шибко я тебя затянул, не давит? Усидишь? Держаться сможешь?

— Да что ты сомневаешься? Я все обдумал детально-досконально. Заводи, и двинем! Сейчас самая пора: и не потемки еще, и не среди бела дня, когда у всех на виду.

Долго, не один, наверное, час гоняли они на мотоцикле взад и вперед по дороге, пока Филипыч не заявил:

— Сашка! Я уж не разберусь: где больше булькает — в банках или в моем брюхе? Может, хватит для первого раза?

Остановились на обочине дороги. Сашка установил мотоцикл, высвободил банки. Филипыч замер в ожидании, не шевелился, только продолжал работать животом: втянет — распустит, втянет — распустит…

— Слушай! Сосед ты мой дорогой! Посмотри-ка! Ты только посмотри! — ликовал Сашка, поочередно разглядывая банки.

Филипыч, убедившись, что все вышло, как было задумано, напустил на себя усталость, подождал, когда Сашка поможет ему стать на землю, и, сдерживая радость победителя, как можно равнодушней поинтересовался:

— Ну, что там у нас получилось?

— Что и требовалось! Вот, убедись! — Сашка брал то одну банку, то другую, вертел перед глазами Филипыча.

В молоке, разбавленном до голубоватой прозрачности, плавал солнечный ком! И в другой тоже! Как Сашка ни перевертывал банку — золотой ком не тонул, лишь медленно поворачивался то одним боком, то другим, как на волнах, обозначая в первый момент щербинки и ямочки, заполненные белым потом, но белое тут же свертывалось в упругие капли и скатывалось по выпуклой поверхности.

Филипыч смотрел на золотые крупные слитки в банках и сам себе удивлялся — такого изумительного результата он, по правде сказать, и сам не ожидал.

— Ну у тебя и голова! С виду вроде обыкновенная, а варит!.. Прямо Дом Советов! Откуда ты такой рационализатор и взялся? Где и обучился?

— Дак ведь, как говорится, богатый — на деньги, голь — на выдумку хитра! — скромно отозвался Филипыч. — Сам дошел! Жизнь, она… — собрался уж было рассказать, как он однажды, пребывая в безвыходном положении, проявил находчивость… тоже связанную с мотоциклом, но сдержал себя, решил: если дело так пойдет и дальше, тогда и расскажет, чтоб промашку свою можно было на шутку перевести — дело давнее.

— Н-ну, спасибо тебе, сосед! — восхищался и благодарил Филипыча Сашка. — Вот уважил! Вот помог! Ладно, за мной не пропадет! А теперь пора и по домам, — разворачивая мотоцикл, сказал Сашка. — Сядешь или пешочком пойдешь? — Филипыч отмахнулся. — Ну, как знаешь. Да тут рядом. Я и заводить свой драндулет не буду, так дотяну, чтоб банки не побить.

Шли они в сумерках, переговаривались тихо и согласно. Сашка по одну сторону, подруливая мотоцикл, Филипыч по другую, придерживая банки. У ворот покурили, пожали друг другу руки и разошлись.

На другой день Филипыч в благодушном настроении гулял по деревне, попроведал Лариона, к реке спускался и всякий раз норовил пройти мимо Сашкиного дома, все надеялся, что увидит его Верка, расхваливать и благодарить станет. Это так приятно всегда слышать. Что же касается вчерашнего дела — так за него поблагодарить и сам бог велел! И только успел он так подумать, Верка тут его и узрела, выбежала с литровой банкой молока, угощает, а сама его нахваливает, всякие слова благодарности говорит и удивление свое высказывает.

Пьет Филипыч густое молоко и чувствует, как живительная прохлада сладостно по нутру разливается, а от слов Веркиных сердце млеет радостью, а в голове мысль бьется: «Погоди, Верка! Это только начало! То ли еще будет!..»

В этот вечер Сашка с Филипычем, выехав на большую дорогу, наметили новый маршрут: прикинули, какие поблизости есть с нее отвилки, чтоб по ним туда-обратно проследовать. Вчера по гладкой-то дороге потребовалось вон сколько времени, чтоб достигнуть желаемого результата. Проселочные дороги, конечно, не подарок, трясти сильно будет, зато время сэкономится.

Вот и первая отвилка. Пока култыхали на самой малой скорости, Филипыч и горя не знал. На судне, бывало, так кидать начнет во время шторма — на полу сидишь — валишься. А тут, — убеждал он себя, — банки привязаны крепко, сам знай держись! Когда Сашка прибавил газ, Филипыча вместе с банками на заднем сиденье подкидывать стало, как на уросливом коне!

— Ну, как ты там? — обернулся к Филипычу Сашка. — Может, уж не связываться больше с этими отвилками? Другие ведь не лучше. Давай перекурим.

Покурили и решили на банки посмотреть. А в них как куриные желтки в молочном тумане плавают! А и времени-то прошло всего ничего.

— Стерплю! — заявил Филипыч. — Еще по одной пройдемся — и делу конец! Только потише бы…

— Добро! Можно и потише.

Когда снова выехали на широкую дорогу и поравнялись с деревней, Филипыч с кряхтеньем слез с мотоцикла, порастирал поясницу, подковылял на затекших ногах к Сашке и только собрался пожаловаться, да различил в руках его банку, а в ней — чуть сплющенный, крупный масляный ком — и все как рукой сняло! Ради такого золотого колобка и не такое можно стерпеть.

Ночью у Филипыча ныла поясница, сводило судорогой ноги, в голове звон, в висках — ломота. Но к утру все успокоилось, и он проспал почти до обеда.

Выспавшись, Филипыч грел чай, завтракал, кое-что делал по дому, а в голове опять ворочались, напряженно работали мысли. Вечером он затолкал в рюкзак большую мягкую подушку в старенькой наволочке, похлопал себя по карманам и, заперев избу, подался к соседу.

В этот вечер погрузкой и размещением на мотоцикле руководил Филипыч. Перво-наперво он разложил на багажнике подушку, укрепил ее бельевым шнуром, затем уселся сам, подоткнул полы телогрейки и надел рюкзак, но не за спину, а на грудь. Сашка, до того молча со всем соглашавшийся, увидел рюкзак не на месте и собрался возразить, но Филипыч опередил его возражения, подал ему шнурок покороче и велел связать лямки на крыльцах как удавку на груди, и чтоб как можно туже. Наконец все улажено: банки в рюкзаке на коленях, все привязано, подтянуто.

— Теперь на любую дорогу сворачивай! — самоуверенно заявил Филипыч.

И они свернули. И проехались до тракторных мастерских. Дорога — только масло и сбивать! Филипыч мычал, когда мотоцикл давал крен то в одну, то в другую сторону, и не успевал он после этого перевести дух, как его подкидывало на кочке, и он впивался одной рукой в скобу, а другой крепче притискивал к себе банки. «Бабу так не прижимал, как эти банки!» — невесело думал Филипыч.

Выехали на бетонку. Филипыч ощупал себя, голову на минуту зажал в ладонях и приказал Сашке:

— Домой поехали! Все! Сейчас можешь и с ветерком.

Сашка, вывертевший руки на разбитой дороге, тоже был рад бетонке и так рванул, что у Филипыча я голова запрокинулась.

У самой деревни мотоцикл неожиданно развернуло и со страшным визгом бросило набок… Пух серым густым облаком заклубился в воздухе. Он забивал ноздри, глаза, рот. Стоило поглубже вдохнуть или пошевелиться, облако оживало, клубилось в воздухе, липло на одежду, на потное лицо, на все вокруг.

— Сашка! Ты что? Угробить меня задумал? Ты… — говорить было трудно, даже от дыхания пух приподнимался и окутывал все удушливой пеленой.

Сашка ползал, как плавал, вокруг мотоцикла, не делая резких движений, чтоб поменьше ворошить старый, перетертый пух, нащупал Филипыча, освободил его от рюкзака. Молоко ручьем вытекало на землю и прибивало пух! Осколки стекла хрустели в рюкзаке и глухо позвякивали. Отложив мокрый рюкзак в сторону, Сашка помог Филипычу утвердиться на ногах, хотел стряхнуть с него лишнее мокро, но пух опять ожил, заклубился в воздухе.

— Не тронь уж… Ладно хоть стекла не накрошились… — Филипыч несколько раз шумно, со стоном чихнул, взметнув надоедное облако, и, закрыв лицо, шатко пошел прочь от мотоцикла.

Сашка поднял мотоцикл, но сдвинуть его с места не смог — гнутая, толстая проволока зацепилась за педаль. «Вон оно в чем дело! Откуда и взялась? — сокрушенно думал он, — ведь не было же…»

— Ну и как теперь быть? Весь я ушибленный, подушки как не бывало, а мне еще думать надо, как за ее оправдаться? И масло ваше плакало… — с обидой, негромко говорил Филипыч.

— Придумаем что-нибудь, — виновато отозвался Сашка.

— Нет уж! Напридумывался я на свою голову! Хватит! — И, не подав Сашке руки, пошел к дому.