Дорога предстояла не дальняя, но собирался Филипыч основательно. Напоследок взглядом еще раз проверил содержимое портфеля: тапочки, мыло, полотенце, сигареты, банка шпрот, бутылка водки, пара носовых платков и старая газета — на всякий случай. Все на месте.

Оделся Филипыч, перечитал, шевеля губами, открытку, перевернул, с безразличием поглядел на рисованные тусклые незабудки, сунул ее в карман вместе с мелочью, приготовленной на билет. Себя оглядел, пощупал кепку на голове и не спеша отправился на вокзал. Пришел он на вокзал заранее, чтоб не суетиться в последнюю минуту, не нервничать в очереди за билетом, чтоб все спокойно и обстоятельно было.

Время от времени взглядывал на часы, висевшие на фасаде вокзала, сверял со своими. Решил проверить билет — все ли в нем правильно указано — кассирши молоденькие, языками чешут, как только и работают?.. Расстегнул плащ, чтобы достать из кармана пиджака очки, и похолодел: очков-то нет! Да если бы только очков! Пиджака на нем тоже не было… Рубашку надел, брюки, плащ, а про пиджак забыл…

Филипыч подержался за сердце, мысленно обругал себя последними словами и поспешил на автобусную остановку. Сердито тыкая ключом, отпер дверь, зло сорвал со спинки стула пиджак, хотел было сунуть его в портфель, да передумал: день еще только начинается, электрички идут часто, поспею, не на пожар… Пересиливая раздражение, Филипыч снял плащ, надел пиджак, похлопал себя по карманам — теперь все на месте, сунул под язык таблетку валидола.

До прихода электрички оставалось еще немало времени. Он прошелся по перрону, остановился, где по его предположению должен стоять третий с конца вагон. Заслышав гудение приближающегося состава, он переступил несколько раз на месте, примерился, как будет залезать в вагон — ловкости-то прежней уж нет, не сорваться бы.

Мимо проходили и пробегали люди, одни налегке, другие с вещами. Кто-то задел Филипыча рюкзаком. Он от неожиданности попятился, но на ногах устоял. Устоять-то устоял, да попал под ногу огрызок яблока. Филипыч оступился и сразу почувствовал подозрительную легкость в ноге, нагнулся посмотреть и чуть не заревел с досады: так и есть — каблук отвалился! Ботинки вовсе мало ношенные, а вот отлетел каблук — и все! Как вот теперь быть?!

Филипыч отошел от платформы в сторону, выбрал подходящий камень. Пока раздувался, пока приколачивал отвалившийся каблук, старательно попадая торчавшими из него гвоздями в прежние гнезда, перрон опять опустел на время — ушла и эта электричка…

Филипыч ни возмущаться, ни отчаиваться уже не мог, стоял с разведенными в горькой досаде руками, окаменел будто. Портфель рядом, плащ нараспашку, голова под кепкой взмокла. Он с сожалением посмотрел на часы — все бы по-доброму, так на месте уж был бы, сколько бы чего переговорили, выпили бы по стопке-другой… Такой, видать, день выдался.

А время идет, электрички туда-сюда бегут, люди едут, кто куда, и никому никакого дела до Филипыча и злоключений, кои его нынче преследуют, — у каждого свои заботы…

Наконец Филипыч вошел в вагон, выбрал место, чтоб не на сквозняке и не на солнечной стороне. Портфель поставил на лавку, облокотился на него и стал смотреть в окно. Вагон покачивало, потряхивало полегоньку, люди входили и выходили, и вот уж через две остановки и самому выходить. Народу в вагоне порядочно, электричка стоит недолго, и Филипыч решил заблаговременно оказаться у выхода. Но не один он такой предусмотрительный. В тамбуре возле двери стоял мужчина одних, похоже, лет с Филипычем, с сеткой в руке, а в сетке чего только нет — и огурцы, и лук, и яблоки, и свертки, и банка с медом.

Филипыч маленько постоял и заговорил с попутчиком — такой уж он общительный. Тот оказался не очень разговорчивым, но слушал внимательно, не перебивая Филипыча. «Хуже нет, когда перебьют — сразу все мысли спутаются, и после долго мучаешься, пока припомнишь, о чем разговор шел, к чему клонил», — удовлетворенно отметил про себя Филипыч. Он рассказал, что едет к старому знакомому, открытку тот написал. Приехать велит. А раз велит — пришлось ехать, значит, надобность появилась.

Качало в тамбуре сильней, чем в самом вагоне, а может, не сильней, а оттого, что там сидел-посиживал, а тут стоял, вот и бросает из стороны в сторону. Филипыч уж, не раз и не два валился на соседа или упирался руками в стенку, как бы обнимая попутчика. Извинялся. Тот реагировал спокойно, молча помогал ему обрести устойчивость.

На следующей остановке Филипычу выходить, и он стал прощаться со своим случайным знакомым. В этот момент вагон качнуло сильнее, и Филипыча снова отбросило на попутчика. Он принялся извиняться и попытался встать на место. Да не тут-то было! Пуговица на пиджаке зацепилась за сетку соседа, да не просто зацепилась, а запуталась, как рыба в бредне.

Попутчик проявил недовольство, осторожней, мол, надо…

Разговор теперь шел не о чем-то, а только и слышалось: «Да стой ты, не шевелись!» — «Да погоди ты! Осторожней-то можешь? Оторвешь ведь пуговицу, что тогда? Я ведь не в лес по грибы еду. Я ведь в гости еду, к хорошему человеку…» — «Я тоже по делу еду, и мне вовсе не нужна твоя пуговица, да и сам ты тоже…» — «Да понимаю я — всякому своя обида ближе, но сам посуди, как я оборванцем явлюсь к человеку, а? Похож я на оборванца, как по-твоему?..»

Нужная Филипычу остановка неумолимо приближалась, пуговица никак не выпутывалась. Пожилые люди нервничали все больше, суетились, то и дело сталкивались друг с другом…

Вот и остановка.

Пассажиры, выходя из вагона, отжимали их от двери, а они все не могли распутать злосчастную пуговицу из ячеек авоськи.

— Ну, что делать? — взмолился Филипыч. — Я и так уж две электрички пропустил! Порви ты эту несчастную сетку!.. И делу конец!

— Нет уж! Лучше с пуговицей прощайся!.. И чтоб нам больше не видеться!

— Да ты что?! Как же я без застежки-то явлюсь? Собрался в кои-то веки и… В мои ли годы срамиться? Что за моду взяли — с сетками ездить?! Хуже решета!.. Вот у меня портфель — удобно и культурно. А ты с сеткой тащиться!.. Не я, так другой зацепится и порвет, чего доброго… И валандаться, как я, не станет!

Долго ли, коротко ли препирались попутчики, а электричка бежала дальше. Порешили они выйти вместе на следующей остановке, чтоб никому не обидно — и в спокойной обстановке распутаться да и разойтись по сторонам.

Как решили, так и сделали. Сцепленные злосчастной пуговицей, они взяли друг дружку под руку, спустились со ступенек вагона и, как будто ничего не случилось, направились с платформы. Остановились на невытоптанной траве. Филипыч с облегчением снял плащ, попутчик выпустил из рук сетку. Для начала закурили. Теперь торопиться некуда. Электричка не раньше как через полчаса пойдет. Здесь не трясет, не толкают…

— Портфеля-то нет, с сеткой ездишь? — поинтересовался Филипыч. — Неловко с ней… Вон как у нас с тобой вышло!.. А я завсегда с портфелем. Привык уж. Хоть в баню, хоть ехать куда. Правда, один раз тоже… смех и грех, как вспомню. В баню как-то собрался. Страсть как люблю баню. Народу в автобусе оказалось… как сельдей в бочке. Всех не переждешь, и я тоже втиснулся в автобус, даже не втиснулся, люди на плечах внесли! Стою, портфель крепко держу, и хоть ни повернуться, ни пошевельнуться, помалкиваю. Ехать не близко — а все не пешком. В тесноте, да не в обиде… Вдруг по автобусу из конца в конец несется: «Че-ей портфель? Эй, граждане, чей портфель?!» Кто со смехом, кто серьезно спрашивает. Передают портфель туда-сюда. Я, помалкиваю — мой при мне! Ручку для верности крепче сжал. Не удержался, на тот портфель взглянуть захотел. Увидел — поразился: точно как мой! Тряхнул рукой, а в ней только ручка!.. Портфель-то путешествует по автобусу! Я за ним: «Товарищи! Товарищи, пожалуйста, переправьте его сюда!.. Мой портфель-то! Мо-ой!» Весь автобус так и грохнул! Им что? Кошке — игрушка… А мне?.. Спасибо, отдали. Ничего не пропало, не то что из сетки… Зато уж теперь я эту ручку так прикрутил — разве что с мясом только… — Филипыч для убедительности с силой подергал ручку портфеля.

Попутчик по несчастью слушал Филипыча, но на рассказ его никак не отозвался, лишь следил внимательно, как тот наконец-то выпутал пуговицу. Филипыч встряхнул плащ и надел.

— Мы как близнецы с тобой оказались! — И поинтересовался: — Дети-то у тебя есть?

— Есть. Трое. К дочери еду. Каждое лето, если здоровье позволяет, у их живу. Поселок тихий, дом свой, огород, садик. Копаюсь, помогаю по силе возможности… — неожиданно многословно отозвался попутчик и опять замолк.

— А у меня двойня была, два сына, Саша да Аркаша. Только Аркаша, бедный, на войне погиб, а Саша живой, работает на хорошей должности. Дети есть — внуки мои. С ними и живу.

Филипыч докурил сигарету, тщательно загасил окурок, осторожно вдавил его в землю прибитым каблуком и стал рассказывать о своих сыновьях.

— Я в тот год плавал на местной линии. Судно невелико, но все равно судно, не корыто. Команда подобралась хорошая. Лето есть лето, по месяцу иной раз дома бывать не удавалось. Жена беременная, переживаю, беспокоюсь, как она там, все ли благополучно? Вернулся из рейса — и сразу в больницу. Меня поздравляют! С двойней! Растерялся, само собой, поначалу — не ожидал… Маленькая она из себя больно. Но тут же и решил: прокормим! Все будет нормально! Она сначала одного, как кукленка, в окно показала, потом другого, а сама улыбается, говорит что-то, маячит… Разобрать через стекло не могу, не догадываюсь. Пишет на стекле число, на пальцах показывает. Я понял, объяснил, что вернусь, приеду и повезу их домой…

Не получилось у меня в ту пору быть дома. Судно чинить пришлось — команду не оставишь… А когда вернулись из рейса, благодарность начальство вынесло и отпуск дало! Судно ребята отмыли, палубу надраили, форму привели в самолучший вид: бескозырочки на лоб надвинули — ждут не дождутся, когда сойдут на берег.

Я в белом кителе при всех регалиях являюсь домой. А жена, исхудавшая, обнимает, целует, разглядывает меня, будто век не видела! Побежала в комнату и явилась с двумя свертками, как с полешками в пеленках… Личики сморщенные, розовенькие, глазки бессмысленные… И такие ли они дорогие мне, такие родненькие!.. — У Филипыча задрожал голос. Он достал аккуратно сложенный носовой платок, промокнул повлажневшие глаза: — А дни летят — считать не успеваю! Вот уж два, три прошло… Как-то прихожу из магазина — за молоком ходил, жена мне и сует в руку Сашу, Аркашу ли — я их еще не различал, а сама к другому — мокрый тот, видать, плачет — закатывается. Я, непривычный еще такого крохотного держать, да распеленатого, осторожно взял, приподнял перед собою, держу, разглядываю свое произведение: ручки, ножки, все на месте, все при нем! А он, варнак, возьми да и открой свой краник, и пусти струйку… на белый-то китель! И не бросишь ведь! И закричать громко боюсь — напугаю. О-о-оля-а! — тонко так зову. — О-о-оля-а-а! А он поливает, а он поливает!.. Оглянулся на дверь — жена стоит, припав к косяку, хохочет, слова выговорить не может — весело ей, видишь ли! После приостановилась, говорит: «Поверни! Поверни!» Пока я сообразил, что надо лево руля — а поворачивать-то уж и поздно… А он — головенку набок, пускает себе слюнку, сучит ножонками…

Жена с имя измаялась, иную ночь глаз не смыкала, и я, как закончил свою навигацию, вышел в отпуск. Уговорились мы с ней: Саша ночью заплачет — она к ребенку встает, Аркаша — моя очередь. Первую ночь я выдержал спокойно, другую трудней: только лягу, а он уж заворочался и заревел! Жена толкает в бок: «Встань. Аркаша плачет». Встаю. Что поделаешь? Уговор дороже денег. Пока пеленки сменю, пока убаюкаю и… только улягусь, чтоб и ее не потревожить, и самому сон свой окончательно не разбить, — и слышу: закряхтел, заворочался… Замру весь в ожидании, а ждать-то подолгу не приходилось… Жена опять в бок: «Вставай! Аркаша плачет».

Неделю, может, и больше так вот из ночи в ночь и бодрствовал. Не выдержал, спрашиваю жену: «Чего это ему, Аркаше, на своем-то месте не лежится? То у стенки спит, то на краю… Может, пеленать на ночь потуже?» Жена улыбается, плечиками пожимает: бывает, мол, дети же, кто их разберет? Тогда советую ей, что надо врачу показать, болит, видать, у него что-то, беспокоит…

Тут она и призналась, что пока я вставал ночью к детям, отоспалась она немного.

Все было: и ревели, и болели…

Филипыч задумался. Снова закурил.

— А она!.. Сильно я ее любил — уважал. Во всем у нас с ней был нормальный ход. Я, веришь — нет, плаваю, бывало, а сам все про нее думаю-мечтаю, говорю в уме почти что стихами: «Ты для меня — единственный маяк, куда летят моих мечтаний брызги…»

Теперь уж ее и в живых нет, царство ей небесное! Она, может, от тоски по Аркаше раньше времени в могилу сошла?.. Кто эту войну только и придумал?.. — Филипыч недоговорил, прислушался и поспешно поднялся: — Твой поезд прибывает. Поезжай! И прости уж ты мое нескромное поведение! Прости, пожалуйста! Счастливо тебе! А я еще посижу маленько, повспоминаю, погорюю — такая минута нахлынула…