Зинка Удалова родилась и выросла в селе Пальники, что затерялось меж льняных и ржаных полей, тихоструйных нешироких рек, среди прозрачных неоглядных далей.

Трудно, без отца, растила Ульяна дочь и всем сердцем хотела, чтобы росла она разумной, в люди бы вышла, не сбилась бы с пути. Овдовела Ульяна молодая — Зинке два годочка сравнялось, когда отец утонул.

Подросла Зинка и стала незаменимой помощницей у матери. Стирать возьмется — глядеть любо, будто приятней, чем стирка, для нее и дела нет. Засмотрится Ульяна на дочь, а после спохватится:

— Руки-то отсохли ладом белье отжать? Не больно ведь новое…

Зинка не рассердится, не скажет матери слова поперек, лишь посмотрит на нее своими глазищами и так скрутит в руках выстиранное полотенце или рубашку, что затрещит белье.

Начнет Зинка пол мыть, Ульяна и тут вмешается:

— Суше половицы-то вытирай!..

Зинка будто не слышит, моет себе да напевает, — знает, что мать довольна ею, а указывает просто так, в острастку.

Все успевает Зинка: и уроки выучить, и матери помочь, после и шить помаленьку на себя обучилась. Так они и жили, дочь с матерью, до нынешней поры, пока Зинка не поступила в техникум.

Поступила и враз похорошела Зинка, стала заметно выделяться среди подруг. Вроде не красавица, девка как девка. Только глаза у Зинки какие-то необыкновенно глубокие, и никогда не узнаешь — что там, в глубине их таится. И посматривает она с этаким снисходительным превосходством.

Зачастили к Зинке кавалеры, то один, то другой на лавочке сидит, дожидается или под окном прогуливается. Зинка же расхаживает по избе, скатерку поправит, пыль с комода смахнет или цветы польет, и то в зеркало на себя глянет, то в окошко… А потом Ульяна и не заметит, когда и с кем уйдет из дому дочь.

Из села Зинка пока только одна будет учиться в городе. И тревожно Ульяне за дочь сделалось. Когда дома жила — на глазах у матери и у всего села была. А теперь вот в городе, в общежитии сама себе хозяйкой будет. Ульяна уже изучила характер дочери, смирилась с тем, что она, как мать, научила ее печь пироги, шить, вязать, вести хозяйство, средствами распоряжаться, а во всем остальном Зинка всегда будет поступать и делать по-своему… Посматривает Ульяна на дочь, вздыхает украдкой, но опасений своих не выказывает.

Приехала Зинка после экзаменов в родное село и вся от радости светится, что снова дома, в родной избе, рядышком с матерью.

И сама Ульяна не нарадуется приезду дочери — она так ждала ее весь этот месяц, так переживала, что уж и не знает теперь, куда посадить, чем угостить.

Знакомые бабы не раз и не два уж говаривали Ульяне с одобрительностью, какую она хорошую девку вырастила.

— Девка и девка, — скрывая радость, буднично отвечала им Ульяна. Она знала, что дочь ее и добра, и умна, не ленива, не бестолкова.

Одно не нравится Ульяне — Зинка юбки короткие носить стала. Но и другие носят такие же. У которой ноги — мослы мослами, у другой толстые или не шибко пряменькие, — а туда же, голяшками сверкают. У Зинки ноги ровненькие, длинные, и коротенькая юбочка так славно сидит на ее тоненькой фигуре.

Когда Зинка засобиралась на танцы и начала переодеваться, Ульяна увидела на ней тонюсенькую рубашку с кружевцами и подумала, что под платьем и попроще бы носить можно — кто смотрит? И тут же остепенила себя — не на работу ведь идет девка.

Танцы в Пальниках бывают каждую субботу и воскресенье, приходят ребята и девчата из ближних деревень, а также студенты, приехавшие на каникулы. Студенты — народ веселый, им везде дом родной — танцуют, смеются — отдыхают, одним словом.

В этот раз вместе с ребятами — студентами из заречной деревни — пришел их приятель, Женя. Он в спортивной куртке, в кедах, такой вежливый, воспитанный. Зинка станцевала с ним два танца, и потом часто ловила на себе его взгляд. Зинке это очень приятно, но виду она не показывает, а как встретится с его глазами, улыбнется, поманит вроде и тут же повернется к девчонкам, заговорит с ними беспечно, засмеется звонко.

Баянист поднялся, поставил баян на стул, достал из кармана сигареты и направился к выходу. Молодежь тоже потянулась из клуба.

Женя-студент, не долго думая, взял со стула баян, поправил на плече ремень, вышел на улицу и устроился на чурбаке. Зинка с подругами остановились в стороне, возле низкого палисадника.

Женю быстро обступили со всех сторон, и одни начали упрашивать сыграть фокстрот или вальс, другие просили сыграть песню. Женя поперебирал лады, склонив голову, и заиграл «Вальс цветов».

Кто-то из ребят быстро забрался на крышу клуба, повернул прожектор, прикрепленный к коньку, в сторону поляны. Первые пары закружились на неживой в свете прожектора голубоватой траве. Потом он еще сыграл несколько танцев и, когда появился баянист, уступил ему место, а сам направился к ребятам из Заречья.

Заиграла музыка, Евгений подошел к Зинке и пригласил ее на танец. Зинка смутилась, но тут же посмотрела на парня снизу вверх и положила руку ему на плечо.

Весь вечер Женя танцевал с Зинкой. Когда танцы кончились, он предложил погулять. Сначала они медленно прошлись по деревне до крайних домов, свернули к школе, в которой светилось лишь одно окно — в комнате сторожихи, потом сидели на лавочке перед Зинкиным домом.

Женя расспрашивал ее о Пальниках, о людях, интересовался здешней жизнью, вспоминал свое детство, рассказывал про институт, в котором учится уже четвертый год.

Зинка радовалась про себя, что сидит Женя рядышком не с кем-нибудь, а с нею, разговаривает свободно, рассказывает интересно, и ненавидела себя в этот момент, что от смущения говорит совсем не то, что хотела бы, а всякую ерунду.

Женю окликнули друзья. Он поднялся, посмотрел на Зинку с виноватой улыбкой, сказал: «До субботы!», кивнул головой, как поклонился, и ушел по дороге — догонять своих.

Зинка сразу обратила внимание на то, что Женя, прежде чем пригласить на танец, подойдет к девушке, встанет, руки по швам, кивнет головой, как поклонится, и скажет: «Разрешите Вас пригласить!» А когда танец кончится — проводит до места, не то что другие…

Всю ночь Зинка ворочалась в постели, даже всплакнула от незнакомых, тревожных мыслей. Ухаживания деревенских парней она принимала бездумно. До сих пор ей просто нравилось нравиться, от этого всегда было светло и легко на душе.

«Евгений!» — шептала Зинка, лежа в постели. Какое, оказывается, это красивое имя! Зинка уселась на постели, раздвинула на окне занавески, долго смотрела на ржаное, светло-коричневое, как хлеб, поле, на дальний заречный лес. Затем встала, на цыпочках приблизилась к полке с книгами, взяла любимый свой, зачитанный сборник поэм Пушкина, вернулась в постель, раскрыла, отыскала нужную страницу:

Зинка была уверена, что и у нее сейчас все именно так, уткнулась лицом в подушку. В голове крутилась одна и та же мысль: «Все полно им…»

Днем Зинка не находила себе места, слонялась по избе из угла в угол, дважды забиралась на свою любимую черемуху, устраивалась в развилке толстых сучьев, смотрела на заречную деревню, видневшуюся вдали, и думала о нем.

На другой день все было так же: ходила как потерянная, если мать о чем спрашивала — отвечала невпопад, пробовала заниматься шитьем или уборкой — все валилось из рук.

В пятницу утром, чтобы скоротать день, Зинка отправилась с подругами на дальнее болото — за черникой. Она с детства любила ходить по ягоды, и если бабы или девчата сговаривались рано утром идти в лес, Ульяне ни будить, ни уговаривать дочь не надо — сама подымется чуть свет, сполоснет лицо холодной водой, тихо соберется и отправится.

Весь день бродили девчата в редком сосняке, припадали к кочкам, обирали крупные седоватые ягоды, громко переговаривались. Говорили больше о завтрашних танцах.

Зинке хотелось поделиться с девчонками, как понравился ей заречный студент, но она переборола себя и отдалилась в сторону, негромко запела: «Сама полюбила, никто не велел…»

Неожиданно хлынул дождь, проливной, холодный. Подруги сначала пытались укрыться под деревьями и переждать. Но на болоте деревья полузасохшие, редколапые, от дождя не спасали.

Явилась Зинка домой промокшая до нитки, переоделась, хотела залезть на печь, поленилась — улеглась на кровать.

Проснулась Зинка поздно вечером. Мать уже спала, тихо посапывая за занавеской. А она вроде выспалась — сна ни в одном глазу. Осторожно, минуя скрипучие половицы, подошла к двери, накинула телогрейку, вышла на крыльцо.

Ни ветерка, ни облачка, все вокруг в мутном тумане. Зинку сразу пронзило ночной сыростью, холод пошел по телу. Вернувшись, она села к столу, налила из не остывшего еще самовара чаю, отломила половинку пирога с грибами, но съела без аппетита.

«Простудилась я, видно, из-за этого дурацкого дождя», — сердито подумала Зинка, чувствуя, как знобит всю и голова разламывается.

Зинка легла в постель, подоткнула под себя одеяло, но озноб все больше разливался по телу. Тогда она встала, взяла грелку, налила горячей воды, пристроила к ногам. Немного согрелась, начала было думать о Евгении. Но в таком состоянии ничего не радовало, не волновало…

Промаялась Зинка до утра, но виду матери не показала, что захворала, а когда та ушла на работу, перебралась на теплую печь.

Днем сделалось полегче. Зинка решила, что все обошлось и вечером она пойдет на танцы, встретится с Евгением.

Пока Зинка гладила платье, чистила туфли, в избе прибирала — все думала, представить пыталась, как встретится сегодня с Женей, о чем говорить будут, как попрощаются?.. Наверное, уговорятся писать друг другу, условятся о встрече будущим летом, а может, и раньше…

Но к вечеру опять сделалось Зинке хуже: глаза заслезились. Она зло сморкалась в большой старенький платок и через силу сдерживалась, чтобы не разреветься.

На танцы Зинка все-таки пошла. Она надела шерстяную кофту, припудрила нос, причесалась помодней, как умела, и отправилась. Это были последние танцы — у студентов заканчивались летние каникулы, да и ей тоже скоро уезжать. Ребята наперебой приглашали Зинку танцевать, она всем отказывала, ждала заречного студента.

Заречные явились на танцы в самый разгар. Евгений быстро отыскал среди девчат Зинку. Она, сдерживая насморк, едва дыша от волнения и недомогания, часто сбивалась с ноги, путалась, а потом не выдержала, высвободила руку из его руки, вытащила из рукава платок, направилась в угол. Евгений с недоумением посмотрел на девушку и пошел вслед за нею.

— Ты чего, Зина? Случилось что-нибудь? Или заболела?

— Я простыла, — тихо ответила Зинка.

Женя бережно взял ее под руку и, ограждая от танцующих, вывел из клуба.

Подойдя к дому, Зинка опустилась на скамейку, Евгений сел рядом, накинул ей на плечи курточку, взял ее руки в свои, стал отогревать.

— Не горюй! — ласково начал уговаривать он Зинку. — Выздоровеешь! И на зоотехника выучишься, и сельское хозяйство поднимать будешь в своем родном колхозе. В люди выйдешь, в герои… — шутил он.

Зинка с трепетом слушала Женю, старалась как можно тише шмыгать носом и через силу улыбалась.

— У вороны боли, у сороки боли, а у нашей Зины все скорей подживи… — говорил он нежно, ласково, как маленькой. — А потом время подойдет, и забудешь, что когда-то покорила сердце одного юного студента, уйдешь в науку… — продолжал он. — А вот Пальники свои уже не забудешь, потому что хорошо у вас тут… так хорошо… — Евгений не договорил, шумно перевел дух, на мгновение притиснул девушку к себе и поднялся. — А теперь домой… прими-ка аспиринчик — и баиньки…

Зинка взглянула на него слезящимися глазами, хотела сказать ему что-нибудь обидное, резкое, но лишь сердито стянула с себя его курточку.

Парень принял ее, долго и грустно смотрел на Зинку, затем кивнул, не унывай, дескать, поднял прощально руку, повернулся и зашагал туда, откуда все еще доносились звуки баяна.

Зинка медленно поднялась на крыльцо, как подкошенная осела на прохладный пол, сложила на коленях руки и уронила на них голову.

Горько, надрывно, как женщина, убитая горем, плакала Зинка, зажимая руками рот.

…Ульяна заворочалась на скрипучей кровати.

— Сколько-то время? — не то спросила, не то подумала она вслух.

Зинка не отозвалась.

Мать подождала, прислушалась, когда дочь разденется и уляжется, но та недвижно стояла у окна и швыркала носом. Ульяна, почувствовав что-то неладное, приподнялась на локте, настороженно, вслушалась и окликнула дочь:

— Сколько там время, Зинаида?

— Одиннадцать, — наугад ответила Зинка.

— Одиннадцать? — переспросила Ульяна. — Я уж сколь поспала, а все одиннадцать!.. — Она еще что-то побормотала и поднялась. Безошибочно угадав над столом выключатель, зажгла свет, взглянула на ходики, тикавшие над комодом, вопросительно уставилась на дочь: — Чего обманывать-то?

Зинка зажмурилась от яркого света, отвернулась к занавешенному окну. Ульяна приблизилась к дочери, заглянула сбоку в лицо.

— Да что с тобой, доченька? — всполошилась мать. — Обидел кто?.. — Ульяна сходила на кухню, принесла воды из самовара и остановилась перед дочерью в раздумье. — Так и будешь до утра стоять да носом швыркать или как? Где-ка была-то до такой поры? — укоризненно спросила она.

— На крыльце сидела… — тихо отозвалась Зинка. — Мне бы порошок… прямо морозит всю…

— Ох, господи! — испугалась Ульяна, пощупала лоб дочери. — Вся-то как уголь!.. Сдались тебе эти танцы… Скоро ехать… надо было и об этом подумать, не маленькая… — Ульяна помогла Зинке раздеться, разобрала постель, повесила на спинку стула одежду.

Зинка улеглась.

На кухне Ульяна быстро разожгла самовар, налила в грелку воды, порывшись в коробке, достала пакетик с порошками.

Всю ночь металась Зинка в жару. Ульяна, не сомкнув глаз, сидела возле дочери, поила ее чаем с малиновым вареньем, прикладывала на лоб мокрое полотенце.

Под утро Зинка уснула. Дыхание ее выровнялось. Ульяна, поглядывая на дочь, тихо ходила по избе: топила печь, варила еду, а управившись с делами, стала собираться на работу. Перед тем как уйти, она присела на табуретку возле кровати.

Зинка, почувствовав материнский взгляд, открыла глаза и зажмурилась от солнечного света, но тут же улыбнулась.

Мать ушла успокоенная.

Зинка накинула халат и вышла на крыльцо, наскоро умылась и, на ходу утираясь холодным полотенцем, вернулась в избу.

Дома тепло. Из печи вкусно пахло щами и напревающим в чайнике зверобоем. Зинка налила в кружку ароматного навара, положила сахару и, прислонившись спиной к шестку, стала отпивать чай небольшими глотками.

Снова нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере. Зинке вдруг нестерпимо захотелось побежать в заречную деревню, разыскать там Евгения, посмотреть ему в глаза, прочитать в них о его чувствах, пережить радость встречи перед тем как разлучиться.

«А он? Обрадуется или посмеется? Что скажет? О чем спросит?» — мучительно раздумывала Зинка.

Она решительно выдрала из тетради лист, полусидя устроилась в постели, положила под бумагу книгу и стала писать письмо.

Дорогой Евгений!

Зинка зачеркнула «дорогой», написала: «Уважаемый!»

Зинка написала эпиграф, сверила текст по книге и собралась писать письмо, уже свое.

Письмо не получалось. Зинка рвала, комкала исписанные наполовину или только начатые листы и снова писала. Внутри у нее все сжалось от напряжения и отчаяния. Она закусила губы, отложила потоньчавшую тетрадь в сторону, надела халат, поднялась и, обхватив себя за локти, в задумчивости прошлась по избе.

Ничего на ум не приходило. Наконец она вывела:

«Я вам пишу!

Уважаемый Евгений!

Я не просто так поставила эпиграфом в письме к Вам пушкинские строки, а потому, что в наших отношениях, я думаю, есть много общего.

Я столько передумала и пережила за эту ночь. Я готова была побежать к Вам, чтоб сказать о том, как я к Вам отношусь… И побежала бы! И никакая сила не смогла бы меня удержать, если, б я только знала, что не безразлична Вам. Если б я только знала!

Но я не знаю и потому пишу, чтоб (вдруг!) не встретиться с Вашим равнодушным (если не насмешливым) взглядом. Но сказать я Вам должна все!

Я Вас полюбила! На всю жизнь! И в этом я не виновата!.. И если бы могла знать о Ваших ко мне подобных чувствах, — не было бы на свете человека счастливей меня!

Но пока это мечты, далекие от сбыточности.

Я говорю так потому, что вчера Вы неоднократно повторяли: «Зоотехник… зоотехник…» и при этом снисходительно улыбались. И вообще, наверное, думаете, что навряд ли получится из меня образованный интеллигент-специалист (не то что Вы!). В Вашем понятии это, наверное, унизительно — быть зоотехником… Но у меня на этот счет есть свое мнение, и я во что бы то ни стало буду зоотехником! Вы правы: я никогда не покину свои Пальники! Никогда не расстанусь со своим родным селом, и еще — никогда не перестану любить Вас, даже если любовь моя окажется без взаимности.

Зинка, не перечитав написанное, сложила листок вчетверо, положила в книгу и с облегчением вытянулась на кровати. Но тут вспомнила — в Заречье поедет дядя Миша. Она взглянула на часы, быстро поднялась, оделась и, запечатав письмо в конверт, выбежала на улицу.

У соседнего дома стояла машина-молоковозка. Зинка немного успокоилась, приняла беспечный вид и направилась к соседям.

— Дядя Миша! — окликнула она немолодого, сидевшего возле окна за столом мужчину. — Вы сейчас в Заречье?

Сосед выглянул в окно:

— В Заречье. Вот пообедаю и двину. А тебе чего в Заречье-то? Подвезти?

— Не-е! — смешалась Зинка. — Вот письмо надо передать… Там ребята-студенты у Федотовны гостят, так им… — Перегнувшись через палисадник, Зинка отдала письмо и побежала домой.

«Поверьте, моего стыда Вы не узнали б никогда, когда б надежду я имела…» — шептала, как в лихорадке, Зинка, и в душе, в самой ее глубине, тайно надеялась, верила, ждала. И вместе с тем уже раскаивалась, проклинала себя, что отправила письмо.

Вечером кто-то незнакомый поднялся на крыльцо. Зинка, заслышав шаги, распахнула дверь и, увидев Женю, вскрикнула от неожиданности, попятилась было, но стиснула руки в кулаки, прищурившись и испытующе глядя на гостя, поздоровалась, постояла в раздумье: пригласить его в дом или увести подальше с глаз людских, — огляделась вокруг и предложила сесть на скамейку.

— Зина, мне сегодня передали твое письмо… — заговорил Женя, пошарил по карманам, собрался закурить, но раздумал. — Мне не приходилось получать подобных писем… Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

— Шестнадцать… А что ты обо мне знаешь? За что полюбила-то? — серьезно и в то же время тепло спросил он и попытался заглянуть ей в глаза, но Зинка опустила голову, уставилась перед собой. — Ничего ты обо мне не знаешь, — с задумчивой грустью проговорил он. — Танцевали… Ну и что? Два раза домой проводил. Ну и что? И в любви я тебе не объяснялся… Да я даже не думал… И обидеть тебя ничем не хотел… Ты — славная, хорошая девушка. И будет у тебя в жизни еще все, поверь мне, Зина!

От соседей вышла Ульяна. Увидев дочь возле дома не одну, замедлила шаги, поздоровалась смущенно, посмотрела на молодого человека, задержала проницательный взгляд на дочери.

Евгений, прежде чем ответить на приветствие, быстро встал, сказал: «Здравствуйте», — и так стоял, пока Ульяна не прошла в дом.

Евгений опять сел рядом с Зиной, взял ее руки в свои и доверительно продолжал:

— То, что сейчас с тобой происходит, — выдумка, легкое, приятное заблуждение… Все пройдет… Но если ты и дальше будешь давать такую волю своим чувствам — тяжело тебе будет… Это в романах так бывает, что влюбленные только то и делают, что вздыхают да в любви объясняются… В жизни не так, в жизни — больше действуют… Поняла ты, головушка садовая?!

Сидела Зинка словно в волу опущенная и от слов парня, как от ударов, все больше сжималась.

— А может, я женатый и жена у меня хорошая… Допустим, геолог она… сейчас на практике, вот я и махнул сюда с ребятами… Возможно такое?.. — чуть покачиваясь, раздумчиво говорил он и время от времени надавливал своей большой ладонью на руки Зинке, как бы для убедительности. — И ты выкинь это из головы, успокойся… — Он поднялся со скамьи, осторожно за плечи поднял Зинку, осмотрел ее с ног до головы, словно старался запомнить, улыбнулся ободряюще, встретившись с нею взглядом, и сказал:

— Ну, я пошел! Всего тебе!..

— Спасибо. До свидания, — почти беззвучно отозвалась Зинка.

Тихо было вокруг, так тихо, что Зинка отчетливо расслышала стрекотанье одинокого кузнечика в зарослях полузасохшей крапивы возле изгороди.

Переживая странное чувство растерянности и тоски, Зинка беззвучно плакала, слизывая с губ слезы, глядела на черное огромное небо в редких звездах, стараясь успокоиться. И тут она увидела падающую звезду.

С остановившимся сердцем она впилась взглядом в яркий, космический след и неожиданно вспомнила, что в этот момент надо успеть загадать желание и оно сбудется…