Дежурная сказала мне, что абонент не отвечает. Я попросила ее повторить заказ, отошла от барьера со множеством окошечек, села на стул возле огромного окна, задернутого темно-серыми с малиновыми искорками шторами.

Более часа сижу я на переговорном пункте, жду разговора со Свердловском и не могу дождаться. Слышу, как шорохтит по стеклу снежная, колючая крупа. От порывов ветра пошевеливаются шторы, чувствую, как холодит спину. Но не ухожу, а лишь плотнее прижимаюсь к спинке стула и все напряженней прислушиваюсь к голосу в динамике.

Дверь в переговорный зал ходит взад-вперед, как говорят, на пяте не стоит. Люди заходят и уходят. Они разные, молодые и старые, веселые и озабоченные. В который раз появляется невысокий подвижный человек с большим портфелем. Шляпа сдвинута на затылок, шарф в крупную клетку разметался поверх расстегнутого пальто. Он потолкался уже возле каждого окошечка, что-то Доказывал, просил и, не дослушав дежурную, забегал в кабину и, схватив с рычага трубку, сжимал ее так, будто грозился: «Давай Верещагино, или раздавлю!» И кричал: «Але! Але! Верещагино? Облпотребсоюз? Когда будут машины? Машины когда будут, спрашиваю!»

Вот в зал вошла бабушка с внучкой годиков трех-четырех. Они сели к столу напротив меня, и пока пожилая женщина снимала с девчушки капюшон, приглаживала волосенки, расстегивала курточку, все поучала ее, как и что она должна сказать маме и папе, когда их пригласят в кабину.

Девочка слово в слово повторяла за бабушкой и, отложив песочник, пододвинула к себе кем-то оставленную газету, взяла ручку, макнула в чернила и стала рисовать. Перо спотыкалось о бумагу, оставляло кляксы, но девочка не отступалась, снова макала его и рисовала в другом месте.

Скоро их вызвали на разговор. Бабушка немного поговорила и поднесла трубку к уху девочки. Та неожиданно громко заплакала и стала отбиваться от трубки.

— Свердловск не отвечает, — объявили по радио.

Я посидела в раздумье и снова направилась к окошечку — попросить не снимать заказ, соединить еще раз. Когда я вернулась, на стуле рядом сидел мужчина, а на моем — лежала его фуражка. Я посмотрела на мужчину, решила, что он для кого-то занял место, оглядела зал. Мужчина в замешательстве улыбнулся, поспешно взял со стула фуражку, пристроил себе на колено и кивнул на стул.

Я хотела сказать «спасибо», но… увидела шрам — лиловую полоску, прочертившую лицо его от переносицы к мочке уха, заметила пустой рукав, заправленный в карман, и что-то во мне содрогнулось.

«Где же я его видела?» — Опустилась на стул, плотнее прижалась к настывшей спинке и стала вспоминать. Я была совершенно уверена, что видела его где-то. Но где? Когда?..

Он уже шуршал газетой, просматривал заголовки, но, заслышав голос в динамике, настораживался, опускал на колени газету, готовый мгновенно подняться и идти. После он не пытался отвлечь себя чтением, подолгу глядел перед собою, на стол и время от времени посматривал на часы, висевшие над входом.

А я уж вроде смирилась с ожиданием и теперь мучилась тем, что никак не могла вспомнить, где и когда видела этого человека? Иногда бывает: захлестнет в памяти или знакомую фамилию, или название книги, или еще что — и не находишь себе места, пока не вспомнишь. Так и тут. Чтобы отвязаться от этой мысли, я спросила у соседа:

— Не пришли?

— Нет, что вы?! — встрепенулся он. — Это исключено. Прибежит! — Тепло и грустно улыбнулся, снова посмотрел на часы. — Беспокоюсь, что заказов может оказаться много, а линию дают всего на два часа… — Он еще что-то хотел сказать, но, заслышав шорохи в динамике, весь обратился в слух. — Опять мимо. — С сожалением покачал головой. — Дочка студенткой стала! Сдала! Поступила. Занятия вот уж начались. А я все разъезжаю… Сначала совещание, а потом всех по районам… С неделю еще придется…

— Лысьва! Кто ожидает Лысьву? Пройдите в девятую кабину.

Сосед мой мгновенно поднялся, посмотрел в сторону окошечек, затем на меня, улыбнулся со значением: «Пришла! Я же знал, что придет!» — и, кинув фуражку на стул, поспешил в конец зала.

Он вышел из кабины, вытер платком лоб, медленно подошел, взял фуражку, постоял, будто мысленно продолжал разговор, и сказал вслух:

— Пожалуй, сделаю заказ и на завтра. Ей там добежать всего ничего. А я как-нибудь доберусь. Может, машина попутная подвернется. — Кивнул мне и пошел к окошечку, занял очередь.

«Лысьва! Лысьва! — билось у меня в голове. — Ах, Лысьва! В Лысьве же все это было!..»

Одно время мне часто приходилось ездить в пригородном поезде между Чусовой и Лысьвой. До половины пути в вагонах бывало людно, шумно, но на узловой станции Калино рабочие выходили, и дальше вагоны шли наполовину пустыми. Давно это было, но мне хорошо запомнилось, как однажды на этой узловой станции вошли в вагон женщина и девочка. Женщине было под тридцать. Темные волосы скромно забраны на затылке, а надо лбом и возле ушей пушились волнистые прядки. Женщина тихо, устало поздоровалась и опустилась на сиденье напротив. Меня поразили ее глаза, и поразили не тем, что они ярко-синие и расположены близко друг к другу, а тем, что были переполнены тревогой.

Светловолосая девочка, высокая, худенькая, присела на край скамьи и какое-то время сидела не по-детски настороженная, серьезная. И в позе ее, и в том, как она озиралась по сторонам, как, вытянув шею, устремляла взгляд в окно, на мелькавшие перелески и полустанки, как оглядывалась на мать — было нетерпение. Она уже несколько раз сбегала в тамбур, но скоро возвращалась и садилась на место или приникала к окну, старательно читала и перечитывала названия станций.

Женщина не сердилась на девочку и не останавливала ее, а лишь ласково, осторожно, будто больную, гладила по остренькому плечу.

Какое-то время мы посидели молча. Мне захотелось как-то отвлечь девочку, успокоить. Когда она опять села подле матери, я продвинулась по скамье, чтоб оказаться напротив, чуть наклонилась к ней и спросила:

— Тебя как зовут? — Девочка не ответила. — А куда ты едешь? — не отступалась я. — Домой?

Тут она резко подняла голову, посмотрела на меня, вопросительно уставилась на мать, снова скользнула по мне взглядом и убежала в тамбур.

— Да как сказать?.. — отозвалась за девочку женщина, виновато улыбнулась и опустила глаза. Но тут же подняла их, поглядела в окно, на меня. В глазах ее стояли слезы.

— Давно, видимо, из дома, соскучилась? — высказала я торопливое предположение, кивнув в сторону вернувшейся на место девочки.

— Давно-о-о. — Женщина хотела еще что-то добавить, но только вздохнула и смолкла. А девочка тут же встрепенулась:

— Мама, ну когда же мы приедем? Во сколько часов? Ты же говорила, что уже близко.

— Скоро, — отозвалась мать. — Скоро, посиди. — Девочка послушно села, но тут же порывисто взяла руку матери, приподняла рукав, внимательно посмотрела на часы и поднесла руку с часами к своему уху, послушала. — Теперь уже скоро… — повторила мать. Девочка чуть повременила и снова метнулась в тамбур.

Женщина проводила ее взглядом, расстегнула жакет, отвела прядку со лба, и мы снова встретились глазами. Было видно, как она старается справиться с собою и не может.

— Танюшке скоро девять лет… — тихо, как сама себе, сообщила женщина. Помолчала. — Сегодня она впервые увидит своего отца… Первый раз в жизни. — Она перевела дух, чуть заметно покачала головой. — Девять лет Таня любила его и ждала… Как-то будет теперь? — голос женщины осекся. Она дотронулась пальцами до судорожно дернувшегося горла. — Чего только не наделала война!.. — Она задумалась и долго рассматривала свои руки, будто не узнавала их или хотела разгадать по ним, что и как у нее будет теперь… — Мы поженились перед самой войной. Учились в одном институте…

Женщина, полуприкрыв глаза, безразлично смотрела в окно и продолжала говорить все так же тихо, не думая о том, слушают ли ее.

— По натуре я всегда была замкнутой, нелюдимой. Училась и училась, жила как жилось. А когда познакомилась с ним, будто проснулась, будто свалилось с меня что: уверенность в себе почувствовала, радость… Потом поженились. И уж планы строили. Молодые были, беззаботные. Откуда могли знать?.. Не сразу и поняли — какое страшное горе свалилось, когда началась война… — Голос женщины зазвенел, надломился, будто в горле запершило. Но она тут же притушила в себе уже перегоревшую боль.

— Я плохо помню, что и как тогда было, как он на фронт уходил. Будто все во сне происходило. Помню только, как сидели в последний вечер перед его отъездом в маленькой комнатке у стариков — его родителей. Он что-то говорил, даже шутить пытался, а глаза грустные-грустные — глядеть в них больно. И уехал…

Женщина отвела за ухо пушистую прядку, задержала руку у виска, остановив взгляд на проплывающем мимо тонконогом березнике.

— Первое время от одиночества не знала куда себя деть, чем заняться. Приду, бывало, домой, папаша с мамашей пристально поглядывают на меня, расшевелить стараются. Мне и невдомек тогда было, что им-то тяжелей. Всегда ведь своя беда самой тяжелой кажется… Скоро мамаша умерла — не пережила горя. А через неделю после ее смерти в дом наш попала бомба. И тогда нас эвакуировали на Урал…

Долго ехали… Ох, как долго ехали мы тогда, — покачала головой женщина. — Всяко ехали. Я уж беременная была и все время есть хотела. Да кто тогда есть не хотел?.. — перебила она себя. — И начали мы жить с папашей на новом месте. Сначала на частной квартире, а когда Танюшка родилась, комнатку дали. Трудно жили, но девочку сберегли… Похоронная на Сашу, одна-единственная весть с фронта, нашла нас уже в эвакуации.

Работа да ребенок много времени отнимали, а дни все равно тянулись ужасно долго. И одолела тогда меня тоска, усталость, безразличие ко всему. Я не думала раньше, что такое может быть с человеком. Ни делать ничего, ни идти никуда не хотелось. Даже сводки о положении на фронтах не так уж волновали — Саши же не стало… Не про людей говорю, про себя. Как было. Чего оправдываться. — Женщина пожала плечами, долго смотрела в окно. — Оживала только, глядя на Танюшку. А она уж бегать начала, лепетать… И я часто вместо сказок рассказывала ей о папе… — У женщины мелко-мелко задрожали губы. Она потупилась сдержала подкатившие слезы. — А видела она своего папу только на нашей студенческой фотографии, и коротенькую его биографию знала уж наизусть. Слушает, бывало, слушает, и если я чего пропущу, тут же вставит… Так, видно, моя любовь и ей передалась, — покаянно улыбнулась женщина.

— Война кончилась. Люди ожили, повеселели вроде. А мы как жили, так и жили. Папаша смотрел-смотрел на меня и однажды сказал:

— Раз уж такое недолгое счастье у тебя оказалось, попробуй устроить свою жизнь еще раз, пока молодая… Не век же тебе одной… Я — старик, но все это понять могу, и родной ты мне все равно останешься. Вины ни в чем тут твоей нет… Не на одной тебе такое сошлось…

— И верно, жизнь есть жизнь. Она берет свое. Два года назад вышла я замуж. Хороший, добрый человек… Поженились мы и уехали к мужу на родину. Папаша с нами не поехал. А недавно… прибегает Танюшка из школы и еще с порога кричит, что от дедушки письмо пришло… — Женщина беспокойно сняла с пальца кольцо, облокотилась на маленький вагонный столик и, прищурившись, стала пристально его рассматривать. — Папаша сообщал, что… Саша вернулся. Очень просил приехать… — Женщина трудно проглотила комок в горле, закусила губы и неожиданно уставилась на меня взглядом, будто хотела удостовериться: внимательно ли я ее слушаю. — И чтоб рассудили все, как люди. Мы с тобой не мало горя пережили. Александр пережил не меньше… К вам его не пускаю, потому что муж твой теперешний тут ни при чем…

Дочитали письмо… Таня обнимает меня, целует и все твердит: «Мамочка, поедем к папе!.. Мама, миленькая!.. Там же наш папа… настоящий!.. Поедем!.. Дедушка же пишет… Я так хочу настоящего папу…»

На меня будто столбняк напал: я не знала — радоваться мне и мчаться туда очертя голову или… Старалась предугадать, что и как будет, и не могла: мало мы жили вместе и долго в разлуке были. Все спрашивала себя — что же делать-то? Как же теперь быть?.. Очнулась, когда увидела перед собой мужа и Танюшку, вцепившуюся в его руку. Посмотрела я на них и поняла, что надо что-то решать. И опять мне решать…

Вот мы и едем, — через силу улыбнулась женщина. — Она к отцу, которого никогда не видела. Я — к мужу, с которым прожила четыре месяца, а в разлуке была девять лет… Даже представить себе не могу, что делается сейчас там? И что вообще будет?..

…Никогда не забуду, как мы подъезжали к Лысьве. Поезд миновал входную стрелку и плавно остановился. Девочка, ухватившись за поручень, всматривалась в лица людей. И тут она взглядом отыскала в толпе отца, которого никогда не видела и все-таки узнала!

— Пап-п-па-а-а-а-а! — закричала она радостно и страшно. И, уже ничего не соображая, вырвалась из рук матери, прыгнула с подножки вагона. Тоненький, пронзительный, срывающийся ее крик покрыл все шумы станции.

Птицей летела навстречу отцу Таня.

Он стоял под указателем, на котором было написано: «Выход в город». Таня метнулась к нему на шею, обхватила руками:

— Папа! Папочка! Мой настоящий папа! — Девочка зашлась в рыданиях, вцепилась в отца и не выпускала его.

Мужчина тоже плакал и не мог вытереть слезы: единственная рука его прижимала к груди своей самого родного, самоотверженного в недетской любви человека. Шрам на побледневшем лице его резко обозначился, и по нему, как по желобку, скатывались слезы.

Люди обходили их. Некоторые говорили какие-то добрые слова, иные плакали. Пожилой железнодорожник, наверное всякое повидавший на своем веку, поставил перед собой фонарь и пытался закурить, но спичка поплясывала в его руках.

Я стояла в стороне, смотрела то на отца с девочкой, то на женщину, прислонившуюся к столбу, всеми забытую в эту минуту и словно бы в чем-то виноватую. Я тоже плакала, слезы жгли мне лицо и губы. Наконец женщина нашла в себе силы, оттолкнулась от столба и пошла, сначала медленно, неуверенно, будто пробуя ногами почву, затем быстрей, решительней стала приближаться к ним…

Люди скрыли их от меня…

Годы прошли. Но все это припомнилось мне до мельчайших подробностей.

Я глубоко задумалась и не видела, когда ушел мужчина. Очнулась, когда появились в зале девчата. Они вчетвером втиснулись в кабину и, не прикрыв дверь, наперебой, громко и весело закричали в трубку.

— Валь, здравствуй! — донеслось из кабины. — Ну, как ты там? — спросила одна из них. Но тут же трубку выхватила другая девушка:

— Валь! Где ты пропадаешь? А? Чего? Нет, это я, Надя! Тебе Любу! На! С удовольствием! Но я тоже хочу с тобой говорить!

Ушли девчата, и разом сделалось тихо. Я посмотрела им вслед и подумала: «Студентки, видимо? Вот и Таня уж выросла, в институт поступила…» Вспомнилась ее мать, без вины виноватая…

— Свердловск! Кто ожидает Свердловск! — дежурная в окошечке даже приподнялась.

Я вскочила: «Меня! Наконец-то!» — и, облегченно вздохнув, повернулась к дежурной.

— Пройдите в четвертую кабину.