Постепенно жизнь налаживалась. Ольга выучилась на кассира и уже принесла домой две настоящие получки. Парни раз в месяц приезжали домой по бесплатному билету — провизионке. Антон заканчивал восьмой класс и собирался поступать в техникум. Опять дожили до весны, до тепла.

Насыпь возле линии обсохла, поляна влажно зеленела. Лишь ручей все еще не мог успокоиться и шумным потоком, метра в два шириной, напористо рвался в огород. Решили запрудить этот ручей. Генка руководит, мы таскаем камни, доски, старье разное, перемазались все, вымокли, но запруду сделали. И только успели подняться на линию — полюбоваться с высоты своей работой, только заспорили — докуда ручей разольется, как прорвало нашу запруду, даже две доски в изгороди проломило водой.

Кое-как заделали пробоину, вымыли в ручье обувь и собрались уходить. Генка посмотрел, подумал и предложил:

— Давайте на спор через ручей прыгать? — И тут же начал пятиться. Отошел немного, разбежался и перемахнул. Лизка посмотрела на Генку, на ручей — и туда же! Лизке перемахнуть через такой ручей ничего не стоит.

За Лизкой Ленька расхрабрился.

Они прыгают. Мы стоим, смотрим и про себя завидуем. Верка Князева, ни слова не говоря, вдруг тоже подбежала к ручью и тоже перепрыгнула, даже ног не замочила!

Ребята разошлись. Туда-сюда прыгают, хохочут, брызгаются, нам «слабо» кричат.

Не вытерпела и я, отошла подальше, разбежалась и с разгону… столкнулась с Ленькой. Ленька плюхнулся в ручей, но как-то извернулся и быстро выскочил из воды. А меня подхватило потоком и перевернуло несколько раз. Я уж и воды нахлебалась, пока Генка с Ленькой меня выволокли.

Явились домой, как два утопленника, мокрые, посиневшие. Остановились у порога — и сразу на полу лужа натекла. Галка рядом с нами, от порога не отходит и не раздевается.

— Как это вас угораздило? — растерянно покачала головой мать. — Нет чтоб за малыми приглядеть, так они сами… Раздевать я вас буду?! — прикрикнула и принялась растапливать «буржуйку».

Скоро в печке затрещало, засветилось пламя. Мама вытащила из ящика сухое бельишко, сунула нам на кровать и ушла на кухню. Галка вокруг нее топчется, в глаза заглядывает и все толкует:

— Они же не нарочно… Упали они, когда…

— Без сопливых обойдутся!.. Поживей-то не можете? — все еще сердилась мать. — Завтра воскресенье, на печке весь день сидеть станете! И отцу расскажу! А захвораете, так поленом лечить стану!..

От «буржуйки» по избе расплывалось тепло, мы отогрелись, одежонку сушить приспособили, поужинали и улеглись. Уснуть сразу не могли, шушукались, хихикали, вспоминали, кто как прыгал… Мать поставила на стол кринку топленого молока, рядом положила каравай хлеба, все закрыла чистым полотенцем, цыкнула на нас, чтоб угомонились, ушла в кухню, разделась и со вздохом улеглась.

Мы еще повозились, пошептались и затихли.

Проснулась я оттого, что показалось мне, будто кто плачет. Открыла глаза и вижу: на столе лампа привернутая горит. Мама сидит возле стола на табуретке, голову руками зажала и не мигая смотрит на этот слабенький огонек. Электричество хоть и было, да горело с перебоями, особенно по ночам.

Вдруг мать быстро поднялась, заходила по избе.

— Господи!.. Спаси и помилуй… Господи!.. — И так вцепилась пальцами в голову, будто собиралась вырвать волосы с корнями.

Потом присела на минутку, уронила голову на руки, и сделалось видно, как тяжело вздрагивают ее плечи под старенькой кофтой. Опять встала и опять заходила по избе, от стола к порогу и обратно. Дошла до двери да как ударится головой о косяк, да как заплачет в голос…

Ребята тоже зашевелились. Лежим, реветь не смеем. Ольга приподняла голову, потом села на кровати, посмотрела на мать, поморщилась, старалась понять спросонок, что происходит, босиком подошла к матери и легонько обняла ее за плечи:

— Ну, не плачь, мама, не плачь, успокойся. Папка, может, еще на смену остался… Ну, мало ли… Вот рассветет маленько — и я сбегаю, узнаю… — А сама тоже плачет, слезы с губ слизывает.

Тут и мы не выдержали, заревели на разные голоса. Нинка с Васюткой проснулись, тоже захныкали.

Мать и раньше, ожидая отца с работы, то и дело подходила к окну и беспокойно вглядывалась в сторону станции. И как облегченно вздыхала и светлела мать, завидев его, здорового и невредимого, как проворно начинала орудовать у печи!

Мать поднялась, прикрыла нас одеялом, сказала: «Спите!», взяла со стола лампу и ушла в кухню.

Я не заметила, как снова уснула. И, кажется, только успела глаза закрыть, как услышала уже громкий, надрывный плач матери, торопливый говор сестры и догадалась: случилась беда. А когда услышала слово «больница» и что сейчас мать с Ольгой и Антоном пойдут туда — внутри все обмерло.

Немного погодя поднялись и мы с Ленькой, проснулась Галка. Оделись тихо, чтобы не разбудить Васютку с Нинкой, вышли из дому. Постояли, прислушались к шуму ручья, поднялись на линию и зашагали по шпалам, в больницу, где когда-то лежал Серафим. Пришли, открыли дверь. На скамейке — Ольга и Антон. Матери не было. Ольга, увидев нас, заревела, стиснув на коленях руки. Антон сидел бледный, молчаливый, сникший и растерянный.

Немного погодя в приемную вошел Евдоким Кузьмич в рабочей одежде. Он остановился у двери, оглядел нас, покривился, судорожно затряс редковолосой головой и, схватив лицо в горсть, быстро вышел.

Сколько мы просидели, не знаю. Появилась сиделка в белом халате и сказала, что мать останется при отце дежурить, а нам надо идти домой.

Было еще раннее утро. Мы кучкой шли по линии.

Дома Ольга молча заглянула в печь, потом взяла подойник, налила в него немного воды, перекинула через плечо старенькое полотенце, повязала платок, как мать, и ушла к корове.

Ленька наносил дров сначала в русскую печку, затем мелких — в «буржуйку», встал перед нею, как отец, бывало, на одно колено и начал растапливать. Проснулись Нинка с Васюткой. Я помогла им одеться, убрала с полу постель. Галка взяла из-под умывальника полуоблезлый березовый веник, прополоскала его в ручье, стряхнула и начала подметать пол.

Все занимались делом молча.

И ели молча.

До этой поры я не знала, что можно сидеть за столом и не хотеть есть. А тут вот не хотела, переваливала во рту откушенный хлеб, давилась и малюсенькими глотками пила молоко. Да и все, не считая малых, ели вяло, неохотно и скоро вылезли из-за стола.

Антон оделся и ушел. Галка стала убирать со стола, мыть посуду. Мы с Ленькой носили воду, чистили картошку, крошили старые кусочки в корыто и рубили вместе с крапивой — курам. Пока были заняты, было легче. Но вот дела кончились. Чем еще заняться — не знали: работу нам всегда находила мать. Ольга хозяйничала на кухне и нас помогать не звала.

Мы оделись и отправились на улицу.

Солнце греет весело, а играть неохота. Послонялись по ограде и уселись на бревна под навесом, возле стайки. Васютка убежал на свое любимое место: уселся на рельсу и стал поколачивать камешком по шпалам. С Васюткой просто беда: только проглядишь — так и утянется на линию, шпалы подбивать. И кто бы ни спросил у него, кем он работать станет, когда вырастет, Васютка бойко отвечал, что будет подбивать шпалы, чтобы «квушенья» не было…

Только мы уселись под навесом, явились Лизка с Танькой. Лизка удивилась, что мы притихшие сидим.

— Попало? — Лизка имела в виду вчерашнее купание в ручье.

— Не-е, — тихо отозвалась я и наклонила голову.

— А чего тогда сидите тут?

— У нас папку буферами раздавило, и он теперь в больнице, может, даже умрет, — сообщила Галка.

Ленька со злостью так толкнул Галку в бок, что она еле удержалась на бревне, поднялся, засунул руки в карманы и пошел из ограды.

— Это правда? — подсела ко мне Лизка.

Я потрясла головой и будто вытряхнула из глаз слезы. Они горохом покатились по щекам, глухо падали на подол и расплывались на нем дождевыми каплями. Лизка ни о чем не спрашивала, не уговаривала, она и так все понимала — и я была ей за это очень благодарна.

— Была бы земляника — набрали бы… — вздохнула Лизка. — Серафиму вон тогда сразу полегчало…

Я спрятала подбородок в воротник пальтишка и молчала.

— Вы уж ходили к нему?

Я кивнула и, уже не в силах сдерживаться дальше, заревела в голос. Не удержалась и Лизка.

Когда мы с Лизкой немного успокоились, отыскали у нас в чулане пустую бутылку, вымыли, налили в нее из кринки молока, выбрались через огород к линии и тайком от девчонок отправились к отцу в больницу.

Как и в тот раз, мы опять долго сидели на скамейке возле больничного крыльца. Лизка не вытерпела, залезла на выступ фундамента и стала пробираться вдоль стены от окна к окну. Заглянет в окно — и дальше. Вот она прильнула к стеклу, замерла на минуту и только собралась мне помаячить, как сорвалась с выступа. Она тут же вскочила, отряхнула платье и, прихрамывая, подошла ко мне:

— Вот в этом… Архиповну видно, а его нет. Может, как следует присмотреться, так и увидела бы. — Она поплевала на ободранное колено, потерла. — Давай я тебя подсажу.

Я вскарабкалась Лизке на спину, но до окна дотянуться не могла. Тогда Лизка отправилась искать лестницу или доску, а я зажала бутылку в руках и остановилась перед окном:

— Папа! Па-ап! Ты только не умирай! Ты только не умирай! Пожалуйста, не умира-а-ай… — Я не услышала, как и когда появилась мать. Она взяла у меня бутылку с молоком и, как маленькую, повела за руку куда-то. Накинула на меня большой заношенный халат, и мы пошли по длинному коридору. Оказались в больничной светлой палате.

Отец лежал в углу, повернув лицо к стене. Мать осторожно поправила на нем одеяло, села на край стула возле кровати и меня усадила рядом. Она не спрашивала: как там дома, зачем я пришла и почему одна, не рассказывала, как тут отец, и не плакала. Только руки у матери тряслись да грудь, видно, распирало горем, и потому она при каждом вздохе чуть слышно стонала.

Я только успела рассмотреть отцовскую худую морщинистую шею и нос с горбинкой. Дальше смотреть уже не могла: меня душили слезы. Я дотронулась до одеяла в том месте, где острым углом выступала согнутая в локте рука отца, и заплакала.

Мать притиснула меня к себе, молча просила успокоиться. В палате появилась сестра, посмотрела в наш угол. Мать опять со стоном вздохнула и легонько подтолкнула меня в спину…

Ни Ольги, ни Антона дома не было. Васютка в отцовской фуражке с молоточками над козырьком расхаживал по избе. Фуражка то и дело съезжала ему на уши и на глаза. Он приподнимал ее, делал сердитую рожицу и пугал Нинку. Та визжала, ужималась и пряталась от братишки. Горе пока их не касалось.

Ленька сидел на отцовской седухе, перебирал обувь, принесенную в починку, валяную обрезь, сматывал дратвы и, насупив брови, собирал в банку рассыпанные шпильки.

Я поглядела на Леньку, и у меня что-то дрогнуло внутри. Мне показалось, что Ленька собирается вместо отца подшивать валенки. Но разве он сумеет? Стельки прошьет, дратвы сделает, а дальше?..

Как же мы жить будем, если отец долго пролежит? А если… Я не смогла думать об этом дальше, выбежала из избы.

Сначала шла к станции и все старалась представить: сколько же мы верст с отцом прошли по этим шпалам, по этой линии?! Бели ему надо было работать в первую смену, мы всегда утрами ходили вместе: я в школу, он на работу. Я впереди, отец за мной. Ребята норовили еще поваляться в теплой постели, а после всю дорогу неслись в школу бегом и еле поспевали к звонку.

Идет отец, покашливает, цигаркой попыхивает и меня подбадривает:

— Ничего, что рано прибежишь… Если дак у Ивановны побудешь, пока школу, отопрут. — Ивановна, школьная сторожиха, тоже приносила отцу обувь в починку. — Конешно, и тебе бы поспать еще маленько можно. Ребята спят, поди. Ну да ничего. Опоздаешь — хуже. Я тоже загодя на работу прихожу. Привык уж…

Задумалась и едва успела свернуть с линии, проходил состав. Машинист показал мне кулак.

Потом я долго бродила по улицам, поднялась в конец переулка, дошла до хлебозавода, сходила к часовне и только после этого направилась в аптеку. Долго сидела на нижней ступеньке крыльца, пока решилась войти.

Женщина за прилавком внимательно меня оглядела и, ничего не спросив, позвала Серафима.

Он скоро появился, сказал: «Я вас слушаю», — но тут же вышел из-за прилавка, взял меня за локоть и усадил на скамью у окна.

— Я вас слушаю… — почему-то шепотом повторил он.

— Серафи-им, у нас папку раздавило-о… вчера… — я закусила воротник пальтишка, чтоб не зареветь, и неотрывно смотрела в пол.

Серафим посидел около меня, погладил по плечу, затем принес в стаканчике лекарства и велел выпить. Я выпила. Серафим сжимал в руке пустой стаканчик, часто моргал здоровым глазом и говорил будто сам себе:

— Что поделаешь? Я аптекарь. Всю жизнь с лекарствами. Для людей. Некоторым помогают… У всех бывают несчастья. Но самое большое несчастье, это когда человек остается один… Вас много. И люди кругом, соседи… Трудно, да вместе.

И когда провожал с крыльца, все говорил:

— Переживется потихоньку. Трудно. Горе такое… Но когда все вместе… И люди в беде не оставят… И время сейчас другое…

До той ночи я не знала и того, что от горя может потеряться сон. Это была самая долгая ночь в моей жизни. Я лежала на печке, на отцовском месте и не могла уснуть. До рези в глазах я всматривалась в икону с ликом Николая Чудотворца, еле различимого в потемках, и про себя упрашивала, умоляла его сотворить чудо — «исцелить отца моего» — так молилась мать.

Чуда не случилось.

Через два дня отец умер.

Около обеда домой пришла мать, бледная, разом исхудавшая и какая-то совсем чужая: безгласная, тихая, с невидящими глазами. Она сняла пальто, подошла к посуднику, накапала из пузырька в стакан капель датского короля, нацедила из самовара воды, выпила, не поморщившись, и легла на кровать во всем, как была. От нее немного пахло больницей и мазутом: мать несла узел с рабочей одеждой отца.

Приходили соседки, приносили нам кашу и хлеб и, тихо вздыхая, старались заговорить с матерью:

— Архиповна, матушка…

— Соседушка, поела бы…

— Кума…

Мать не шевелилась, не отзывалась.

Она лежала, уставившись глазами в передний угол, на иконы, и первый раз за все эти годы, сколько я помню, лежала так, будто отдыхала, никуда не торопясь, ни о чем не беспокоясь. Мы жались в углу возле стола и боялись отвести от матери глаза, боялись, что и с нею вот-вот что-то случится.

Мать поднялась, когда привезли отца, иссиня-бледного и тоже совсем чужого.

В избе сразу сделалось тесно от народу. Ольга велела нам пока уйти к Стрижовым. Тетя Тина, увидев нас, засуетилась, начала усаживать за стол, угощать, будто мы три дня не ели. Дядя Егор сидел на кровати, жалостливо покачивал головой и беспрестанно повторял «ечмену кладь».

Тетя Тина накормила нас, сходила к нам, а когда вернулась, сказала, чтобы мы шли домой.

Отец лежал на столе, уже в гробу, закрытый по грудь белым полотном. В изголовье у гроба горели тоненькие желтые свечки. В ноги отцу на простыню люди клали рубли и тройки, а некоторые по веточке вербочек, и отходили.

В избу протиснулись ребята. Впереди Генка, за ним Лизка и Танька с Веркой. Лизка осторожно подошла к столу, постояла, посмотрела на отца и положила ему в ноги букетик подснежников.

Мать не плакала.

Она только на время, на очень короткое время потеряла власть над собой — когда гроб с телом отца стали выносить из избы. Она ухватилась за изголовье гроба, осела от бессилия и горя — и устоявшуюся тишину пронзил глухой, душу раздирающий крик.

Люди растерялись. Костя-околыш проворно подхватил мать под мышки. Она понемногу справилась с собой и тяжело пошла за гробом.

Городское кладбище почему-то было за рекой.

В этот день Комасиха раздурилась от ветра, валы по ней ходили и глухо ударялись в каменистый берег.

Шумит река. Волны захлестывают мостики. Народу на берегу видимо-невидимо, и взрослые, и ребятишки.

— Как же Елизарович поплывет в такую падеру?

— Попросить бы разрешения, да по мосту, в обход…

— Наказывал, говорят, чтоб по воде. На ней вырос, по ней сено плавил. Срослись…

— Жить бы да жить ему еще…

— О-хо-хо, семьища-то какая осталась!

Мать подошла к большой лодке, посмотрела на реку, на другой берег, подумала и сказала:

— Давай, Кузьмич, поплывем. Все равно надо. Чему быть — будет…

Поставили гроб в лодку, нас посадили. Рокот пронесся по берегу. Люди подались вперед и замерли на самом краю, возле кипящей желтоватой воды, а потом, будто опомнившись и до конца поняв, что происходит, женщины на берегу заголосили.

Едва успела наша лодка отплыть от берега, даже еще не вышла на струю, как валы на реке стали уменьшаться, сделались мягче. И вдруг проглянуло солнце! Небо очистилось, заголубело. На воде заиграли, зарябили солнечные зайчики. Лодку уже не поднимало волнами, а плавно и тихо покачивало от ударов весел. Вокруг сделалось так светло, что было больно глазам.

Я осторожно, одним только пальцем дотронулась до отцовских губ в том месте, где тонюсеньким серпиком белел шрам. Они не раскрылись, не улыбнулись, только маленькая вмятинка осталась на холодной губе отца.

Только сейчас, на реке, под общий плач поняла я, что вижу его в последний раз.

От берега все отходили и отходили вслед за нами лодки, переполненные людьми.

Люди провожали моего отца…