— Ну вот и Зуевка! Вот и приехали, — тихо, с раздумьем сказал отец, глядя на медленно плывущие за окном желтые привокзальные постройки.

Мы вышли из вагона и, пройдя через пути, остановились у вокзала. Отец поставил на снег возле низкого палисадника тяжелую плетеную сумку, на нее положил мой узелок и закурил.

— Ты тут постой, подожди меня, — сказал мне отец, — только никуда не уходи, потеряешься, приглядывай за сумкой. А я разузнаю. Может, попутчики окажутся, договорюсь. Далеко нам с тобой ехать, сорок пять, верст, не шутка… Ну дак я пошел. Не озябнешь? — озабоченно спросил он. — Да я недолго. Есть дак есть, а нет…

— Не переживай! Я здесь побуду, — заверила я отца. Я любила, когда он разговаривал со мной, как с большой, советовался или согласия ждал. И сейчас, сколько надо, столько и буду ждать.

Отец вернулся ни с чем — это я сразу поняла по его виду.

— Как и быть — не знаю. Не озябла? — он пощупал мои руки, по плечу похлопал. — Ну и ладно. Пока не больно и студено, что вот к вечеру будет, — наговаривал он, думая о другом. — Давай не терять время, пойдем к рынку — туда все съезжаются: кто продать, кто купить.

Я глядела по сторонам, читала названия улиц, с завистью смотрела на ребятишек, катающихся с катушки. Кругом все незнакомо, машины туда-сюда едут, бибикают, прохожие рисково перед ними дорогу перебегают, торопятся куда-то.

— Здравствуй, Елизарович! Какими судьбами? — услышала я и, подняв голову, увидела улыбающегося солидного мужчину, идущего нам навстречу. И не успела удивиться, что вот в чужом, незнакомом городе Зуевке кто-то знает моего отца, а они уж трясли друг другу руки.

— Да вот, на родине побывать решили. Она, — кивнул он в мою сторону, — еще не бывала, сейчас на каникулах, вот и собрались… билет бесплатный… Рассчитываю на рынке насчет лошади попромышлять. Как-то надо до деревни добираться.

— Там договоришься. Приезжают мужики с сеном, с мясом. Девчонку-то отведи к нам. Не забыл дорогу-то? Посидит в тепле, а сам на рынок. Он рядом. Ну, счастливо! Поклон всем передавай. А я спешу, извини!

— Ступай, ступай, Александр Павлович! Спасибо на добром слове!

Отец привел меня в богатую и теплую квартиру. Дома были только дочери — школьницы. Отец поздоровался, спросил, где хозяйка, сказал, что встретил отца их, он и послал сюда, чтоб девчонка не мерзла на улице, а побыла бы здесь, пока сам расстарается насчет лошади. Те, будто нехотя, поздоровались, пожали плечами и ушли в другую комнату.

— Ты посиди тут, — показал отец на табуретку, — разденься, если хочешь, — не вспотеешь, да и легче раздетой-то сидеть. А катанки не сымай, от порога все ж таки поддувает. Я постараюсь поскорее чего найти, и поедем с тобой, покатим! На лошадях ехать хорошо. Даст бог, к вечеру доберемся. Есть захочешь, хлебушка отломи.

Сестры собирались куда-то, вертелись перед зеркалом, все поглядывали в мою сторону и смеялись, неизвестно чему. Не понравились они мне, но я виду не показывала, помалкивала, будто меня не касаются их усмешки. Я ждала отца.

Потом сестры пили чай из красивых чашек и вертели ими так и этак, опять смеялись, поглядывая на меня. А я, когда они смеялись, отворачивалась. Подумаешь! Я у Чернобровых еще не такие чашки видела, а покрасивше: фарфоровые, тонюсенькие, золотом разрисованные!

Не знаю, чего они от меня хотели? Или чтоб я заревела, или чаю попросила, а может, чтоб вовсе ушла? Не дождутся! Не на такую напали!

Одна из сестер принесла куклу, большую, почти с ребенка, красивую, и стала водить ее по столу, раскачивая, так чтоб с ноги на ногу кукла переступала. Я рот ладошкой прикрыла, чтоб не ойкнуть от удивления. Гляжу на куклу, не мигаю. И тут услышала: «Конечно, она такой не видела! Где там? В деревне, мама рассказывала, кукол из тряпок шьют, а лицо карандашом рисуют…» — и опять засмеялись.

Я проглотила подкативший к горлу ком, заморгала часто, чтоб слезы не покатились, и уж готова была развязать свой узел и показать им куклу, которую мне на день рождения подарили! «А то — из тряпок!.. Не видала никогда! Сами-то вы из тряпок!» — хотелось мне им сказать, да не стала я с ними связываться.

В сенях послышались голоса. Первой вошла хозяйка, полная и приветливая женщина, на маму чем-то похожая, только хорошо, по-богатому одетая. Увидела меня, поцеловала в щеку:

— Ты, милая, так и сидишь у порога, как сиротка? Вот так погостила! Вот так да! А вы, кобылы, наверное, девчонку и чаем-то не напоили? Бессовестные! Вас бы так! В кого только такие и удались?

За нею вошел отец и еще двое мужчин, в тулупах, возбужденные, раскрасневшиеся, принесли с собой холод, в избе сделалось тесно и шумно.

Отец обратился ко мне, уж не плачу ли я, и бодро сказал:

— Сейчас поедем! Вот выпьем по стопочке на дорожку — и поедем. Они еще дальше, до Ключей едут, так что нам с тобой самые наилучшие попутчики.

Когда мы вышли на улицу, лошади, запряженные в широкие крепкие сани, мотая головами, с хрустом жевали сено, топтали снег и шумно фыркали. Мужики разместились в одних санях, мы с отцом в других. Отец раскинул мохнатый тулуп, усадил меня, как принцессу, под мышку сунул бутылку с топленым молоком, чтоб не замерзло, велел завязать уши у шапки и поверх накрыл большой клетчатой шалью, подоткнул кругом, на колени поверх тулупа положил мой узелок — все поддувать меньше станет, а сумку поместил в головке саней. Усадил он меня и пошел к мужикам. Они неторопливо закурили, весело переговариваясь, чему-то посмеялись и развернули первые сани.

Отец проворно сел рядом со мной, расправил и натянул вожжи, присвистнул, чтоб лошадь настигла напарницу, да и шла-бежала бы не отставая.

Отмелькали городские дома, сани тряхнуло на переезде, и дальше поехали вольно, весело. Отдохнувшие лошади бежали резво, мягко цокая подковами о накатанную полозновицу.

Я из своей норки смотрела на вершины бегущих встречь елей с крестиками на тоненьких макушках, на бесцветное зимнее небо, на белый снег, испятнанный заячьими и птичьими следами, на солнце, высветлившееся из холодного тумана. Оно плыло-катилось по просторному небосводу, не отставая от нас. Подо мной, едва слышно, шуршало и потрескивало сено.

«Хорошо-то как! Как хорошо так вот ехать, ехать!.. Можно думать о хорошем или вовсе не думать, а только смотреть да слышать умиротворенный скрип полозьев, цоканье копыт… Счастливая я! Счастливая, ох, счастливая!» — улыбалась я своим мыслям.

— Ты не озябла? — наклонился ко мне отец. — Дремать только не вздумай. Шевелись.

Я только весело кивнула отцу, крепче прижала к себе узел да пошевелила пальцами ног в валенках.

Когда повернулась на бок — отца в санях не было. Он шел рядом, в тулупе до пят, большой, округлый воротник поднят, и из-за него видна была лишь макушка шапки. Я смотрела на отца и удивлялась: какой он, оказывается, большой, какой широкий в плечах! Как Илья Муромец! А он шагал и шагал, снег поскрипывал под его валенками; из-под копыт коня летели в стороны обледенелые снежные комья.

Мужики с передней подводы оглянулись на отца и тоже слезли с саней, грелись на ходу. Просвечивающий светлый березник хороводом кружился по снежному ровному полю. Иногда он сменялся густой, темной стеной ельника, а то сосняком с легкой и хрупкой медной корой.

— Есть-то шибко хочешь? — сев в сани, спросил отец. — Достань бутылку с молоком, хлебушка вот на, — порывшись в сумке, он отломил горбушку от пшеничного каравая. — Поешь. Хлебушко подмерзнуть успел — все ж таки зима, дак откусывай помаленьку и молоком запивай.

Подмороженный хлеб — это очень вкусно, а если еще с молоком!.. Я обгрызала стылые края горбушки, чтобы и середку подморозило, неловко пила из горлышка молоко, шмыгала носом и думала, как еще больше люблю отца, хотя уж сильнее любить невозможно.

Лошади все так же мягко и размеренно цокали копытами по зимней укатанной дороге, отфыркивались, мотали головами и шевелили ушами. Тени от леса делались длинней и гуще. Мы переехали реку, далеко обогнув темное пятно проруби. «В этом месте река виляет, не застывает подолгу, лед и средь зимы ненадежный, случаются промоины — недолго и до беды, уж лучше объехать», — пояснил отец.

Впереди раскинулось село. Лошадей остановили возле большого дома, и один из попутчиков позвякал кольцом, что было укреплено в дверях. Появился старичок, сказал: «Доброго здоровья!» и проворно развел двустворчатые ворота. Мужики ввели коней в сумрачный двор, зацепили вожжи за крюк в стене, дали лошадям сена и, постукивая валенками о деревянный настил, направились вслед за хозяином. Отец извлек меня из тулупа, легонько подтолкнул в избу.

В чистой и просторной избе пахло квашенкой, дымком, который шел из самоварной трубы, чем-то очень знакомым, домашним. Мужики обирали с усов куржак и сосульки, тулупы горой свалили у печки и поверх раскинули мою шаль, а катанки прислонили к шестку. Неторопливо принялись выкладывать из холщовых сумок дорожные припасы: сушки, вареное мясо, яйца, сахар. Хозяин доставил на стол булькающий самовар.

Разговаривали за столом мало, ели проворно и помногу, по пять-шесть стаканов чаю с молоком выпили. Отец раскраснелся, отодвинул стакан, поблагодарил хозяина за угощение, перекрестил лоб, на меня взглянул, мол, ешь как следует, и, отойдя к порогу, свернул цигарку.

Хозяин положил передо мной два белых пряника, в виде рыбок: глаза и плавники красные, а по туловищу поперек иссиня-зеленые полосы. «Окуни!» — решила я. Мне очень хотелось взять пряники с собой, чтоб привезти гостинцы, но я не посмела и до пряников не дотрагивалась. Когда все выходили из избы, я оглянулась с сожалением на стол, но пряников там не было. Надевая пальтишко, я обрадованно удивилась: пряники, как по щучьему веленью, перекочевали ко мне в карман!

Отец снова закутал меня в тулуп, и мы поехали дальше. Я не представляла, сколько верст мы проехали и сколько нам еще ехать. Быстро начало темнеть, наступили холодные сумерки. Ни ветерка, ни постороннего шума, только скрип полозьев, четкий теперь уже цокот копыт, пофыркивание лошадей.

Отец все чаще спрыгивал с саней и, путаясь в полах длинного тулупа, то шагал, то впробеги следовал рядом, зажав в руке вожжи, и время от времени посвистывал, когда конь вовсе уж замедлял шаг. Воротник тулупа и шапка его быстро покрылись куржаком, усы тоже, и круп лошади искрился легкой изморозью.

— Ты бы тоже пробежалась маленько. Вишь к вечеру-то как выяснило! Озябнешь без движенья, — советовал мне отец, садясь на сани.

— Не-е, не замерзну. — Я не признавалась, что ногам холодно, и хотя шевелю я ими беспрестанно, не помогает, не согреваются, и руки давно в кулаки сжала, потому что варежки вдруг сделались тонкими и холодными, да и тулуп, такой большой и мохнатый, не так уж грел, как вначале. Но я боялась вылезти из саней — кругом темный лес, лошади идут быстро, где мне за ними поспеть? «Лучше уж потерплю, не застыну же…» — думала я, дышала себе на грудь, в варежки, возилась в своей шубной норе, на кукорки вставала и подтягивала коленки к теплому животу…

Лошади внезапно остановились. Отец спрыгнул с саней и поспешил к первой подводе. Я выпросталась из тулупа и тоже поковыляла на отсиженных ногах к ним.

Впереди, на дороге, совсем близко и отчетливо различимо стояли два огромных животных. Они стояли друг против друга. У одного на голове большие и широкие, как лопаты, с неровными отростками рога, из отвислых губ валил пар. Лось приподнял голову, настороженно повел ею из стороны в сторону, затем склонился над лосихой, лизнул, а может, понюхал куржак на ее комолом лбу и припал своей утяжеленной рогами головой к ее шее, будто оберегая или успокаивая. Глаза его слюдяно блестели.

Я прижалась к холодному тулупу отца и не могла отвести взгляда от этих глаз, излучающих завораживающий и в то же время жуткий, колдовской блеск. Мужики тоже молча глядели на неожиданно возникших животных. Отец тихонько свистнул. Лоси вскинули головы. Лошади запрядали ушами, беспокойно запереступали. Отец плотнее прижал меня к себе и, выждав время, снова тихонько свистнул.

И тут лось коротко протрубил, как вскрикнул. Первая лошадь громко заржала и, вставая на дыбы, начала пятиться. Сани заскрипели, уперлись в нашу лошадь, и она рванулась в сторону. Пока мужики ловили их за уздцы, усмиряли, пока разворачивали по ходу сани, звери скрылись в темных зарослях.

— А чего это они на дорогу вышли? — шепотом спросила я у отца.

— Да мало ли? Может, кто потревожил? Может, искали друг дружку… Тоскливо в одиночку в зимнем лесу. Мало ли…

— А мы скоро приедем?

— Теперь уж скоро. Не озябла шибко-то?

— А ты?

— Да я ведь большой, привычный. На дежурстве иной раз… руки не владеют фонарь держать… Скоро приедем. — Не выпуская вожжей, отец другой рукой поправил на мне шаль, подоткнул тулуп. — Не уснешь? Не спи, потерпи.

Я стала думать-предполагать, как мы приедем, как нас встретят… А, может, ждали, ждали да и спать легли. И дома тоже, наверное, спят уже. А мы все едем, едем… На лосей вот чуть не наехали… Поежилась, как представила: до чего отцу холодно дежурить, вагоны сцеплять да расцеплять в мороз-то, и от жалости чуть слезы не побежали. Куклу захотелось погладить, погреть возле себя, да уж не стоит в потемках узел развязывать.

Небо неожиданно посветлело, даже не все, а появилось на нем яркое, как солнце, пятно, и из него возник цветной столб, колеблющийся, желтовато-зеленый. Он все рос, ширился, и вот уж не один столб, а целая изгородь, расцвеченная разными оттенками, шаткая, искристая, перегородила полнеба. Многоцветный частокол, прозрачный и невесомый, возникал с одной стороны неба, сначала низенький, из зеленоватых штакетин, затем делался все выше, выше и шире, за желтым возникал зеленый, оранжевый, голубой, опять зеленый… Когда разноцветная изгородь поднялась во весь рост, штакетины вдруг начали крениться одна на другую и беззвучно, как в немом кино, осыпаться за кромку неба. А в той стороне возникала, росла, расцветала новая волнующаяся стена. А еще выше, над частоколом и над нами, блуждали по высветленному ночному небу всполохи, как мгновенно возникающие и уплывающие за горизонт огненные облака… Все небо переливалось, искрилось, играло причудливыми красочными узорами, а на земле и вокруг стояла оторопная тишина!..

Жутко так! С ума можно сойти! Красиво и жутко! Даже лошади шагали медленно и бесшумно, прижав чуткие уши.

Я нащупала рукав отца, подергала.

— Это — сияние, — пояснил он, похлопав меня по руке, будто успокаивая. — В эту пору оно часто случается. Ты не бойся. Летом бывает радуга, бывают позари и грозы. Вот и это навроде тоже как зимняя гроза или радуга… Быть большому морозу, — заключил отец. — Ну да зима без морозу не бывает.

Цветной частокол на небе бледнел, расплывался, у подножия его искрило, как от электрических разрядов, беззвучно, загадочно, зловеще. Скоро от яркого частокола в небе осталось лишь бледное зарево, трепетное, прозрачное, тающее на глазах. Всполохи тоже подрожали-подрожали и скрылись за горизонтом. Темнота скрыла все вокруг.

— Н-но, милые! Уснули! — донеслось с первой подводы.

Отец тоже присвистнул, натянул вожжи.

— Теперь уж близко. Притомилась? Ну, ничего. Зато столько нагляделась, наслушалась! В поезде, конечно, тепло, но мне больше глянется так вот, на лошадях…