Дом Чернобровых по красоте выделялся изо всех домов на нашей улице. Окна — в резных наличниках выкрашены в светло-зеленый цвет, ворота плотные, высокие, в две створки. Кромки треугольной крыши тоже оторочены деревянными кружевами. Стены дома снаружи обиты стругаными ровными дощечками и покрашены желтым. К дому примыкала веранда. Вместо стен у нее были широкие рамы — от пола до потолка, только с мелкими перекладинками, по которым снизу вверх летом вились желтенькие и синенькие цветочки. Стеклянные стены веранды, как и все окна в доме, до половины занавешены шторами.

Самого Черноброва все звали доктором или по имени-отчеству, потому как работал он фельдшером на «скорой помощи», человек был известный и всеми уважаемый. Иосиф Григорьевич всегда разъезжал на лошади: летом в плетеном тарантасе, зимой в кошевке. Посматривал он на всех свысока, поблескивал стеклами пенсне, отчего казалось, что Иосиф Григорьевич постоянно думал о том, как лучше и быстрей вылечить всех больных на своем участке.

Анна Ивановна, жена его, ходила важно, как пава, никогда никуда не торопилась. Одевалась чисто и богато — носила кашемировые да сарпинковые юбки. Седые пышные волосы она по-мудреному свивала на макушке. Голос у Анны Ивановны был грудной и мягкий, лицо белое и очень уж благородное, не как, например, у тети Нюры Исуповой или у других женщин на нашей улице.

Как-то тетя Нюра разговаривала с матерью, и в это время мимо прошла Анна Ивановна. Тетя Нюра проводила ее взглядом и восхищенно произнесла:

— Белолица! Ничего не скажешь! А лицо-то у ей, Архиповна, если хочешь знать, конопатое еще пуще, нежели у меня, — тетя Нюра перешла на таинственный шепот: — Только она и утром и вечером умывается парным молоком, да еще снадобья всякие в аптеке покупает… Время позволяет, дак че не мазаться! — вздохнула она и заключила с легким сожалением: — А нашему брату недосуг.

Мать никак не отозвалась. А я незамедлительно сбегала к Лизке, все рассказала, и мы украдкой тоже стали умываться молоком. С неделю поумывались, но какими были — такими и остались. И забросили это дело.

Когда хозяйки утром выгоняли коров и останавливались у переулка в ожидании пастуха, Анна Ивановна, отогнав свою корову от линии, подходила к соседкам и часто заводила разговор о том, какие женихи сватают ее дочь, какое приданое она готовит Руфочке, хотя и без того она всем обеспечена, одних панталон с кружевами целая дюжина, а есть еще скатерти, шторы, полотенца, наволочки строченые и посуда разная… Тут же Анна Ивановна горестно вздыхала, печалилась лицом: очень уж дочь у них нежная да хрупкая… выйдет замуж, пойдут заботы-хлопоты — и погибнет Руфочка… Но при себе всю жизнь держать не станешь… и не убережешь…

Мы знали Руфочку. Глаз оторвать не могли, когда она проходила мимо. Руфочка носила высокие, почти до колен, ботинки со шнурками, на высоком каблуке, белое платье с кружевами, пышное в подоле, так перетянуто в талии, что казалось, Руфочка вот-вот задохнется и погибнет еще до замужества.

Служила она в госбанке кассиршей. Тетя Нюра Исупова была уверена, что Чернобровы оттого и живут, как баре, что дочь работает в банке.

— Неужели у денег да быть без денег? Отсеки руку полокот, которая к себе не волокот!.. — говорила она.

Мы часто усаживались на поляну перед домом Чернобровых. Иногда видели, как на веранде зажигался свет, на столе появлялся блестящий пузатый самовар. Вслед за Анной Ивановной, легко постукивая каблучками, впархивала на веранду Руфочка, и чуть погодя появлялся Иосиф Григорьевич, в жилетке поверх белой рубахи, в очках, с журналом или с газетой в руках. Затаив дыхание, наблюдали, как Чернобровы пили чай из красивых чашек, как брали с тарелки пряники или печенье, а то и по шаньге, и не по одной, неторопливо жевали, о чем-то разговаривали, — все происходило, как в немом кино. Сидели мы до тех пор, пока семейство не уходило с веранды, после чего она погружалась в темноту, а мы расходились по домам.

Перед Новым годом была Руфочкина свадьба! Известие о предстоящей свадьбе спутало, взбудоражило жизнь на нашей улице. Всюду только и было слышно: «Иосиф Григорьевич дочь замуж выдает!..» «Руфочка у Чернобровых замуж выходит! За инженера из «ДП».

Вечерами стали собираться у Чернобровых девчата, Руфочкины подруги. Они вышивали, строчили, шили, вязали кружева — готовили невесте приданое, хотя, по словам Анны Ивановны, от приданого и так уж сундуки ломились.

За несколько дней до свадьбы принялись хлопотать стряпухи. Тетя Нюра Исупова, наша мама, Колдунья — все помогали Анне Ивановне: теребили и потрошили кур и гусей, палили и обихаживали телячьи ноги и голову — на студень, стряпали торты, а потом уж пекли разные печенья, плюшки и пироги. Даже у нас, ребятишек, появилось много дел. Мы возили в бочонках воду, расчищали от снега дорогу перед домом Чернобровых, чтобы лучше было подъезжать лошадям, на которых привозили ящики с вином и с пивом, всякие продукты и посуду.

В день свадьбы дядя Костя пригнал к дому Чернобровых лошадей, запряженных в кошевки. Дуги с колокольчиками девчата тут же украсили разноцветными лентами. Народу возле дома собралось тьма-тьмущая. Наконец дверь распахнулась. Из дома вышли парни, веселые, нарядные, с красными бантами на груди. С шутками и прибаутками принялись они расталкивать любопытную публику и прокладывать дорогу молодым. Вскоре показалась Руфочка в сопровождении жениха. Не Руфочка — царица! На голове у нее вензель из белых, не то стеклянных, не то восковых цветов, прикрытый газовой вуалью, меховая шубка и лаковые ботинки на каблучке.

С еще большим любопытством люди рассматривали Руфочкиного жениха — инженера из загадочного учреждения «ДП». Не только нам, ребятам, а и многим взрослым «ДП» это представлялось каким-то важным учреждением, а не дистанцией пути.

Жених бережно вел Руфочку под руку, затем усадил ее в кошевку, укутал ноги меховой накидкой и сам уселся рядышком.

За молодыми сели родители, а после уж родня и гости.

Костя-околыш, тоже нарядный, тоже с шелковым красным бантом, посадил к себе в «карету» несколько девчат и, пока усаживались остальные, обнимал их, тискал и что-то весело наговаривал.

Зазвенели колокольцы в морозном воздухе, заполыхали разноцветные ленточки на дугах! Снег веером полетел на стороны и долго еще сероватой тучей клубился за умчавшимися лошадьми.

Когда последняя кошевка скрылась за поворотом, на улице сделалось до того тихо и пустынно, будто враз оборвалась тут жизнь. Мы еще постояли, поглядели на опустевший и притихший дом Чернобровых, на перетоптанный, посеревший снег и пошли домой. Народ, который приходил поглазеть на пышную свадьбу и на поезд дяди Кости, тоже разбрелся.

Дома не сиделось. Играть охоты не было… Прокатиться бы на лошадях!..

Еле-еле тянулось время. Мы то и дело выскакивали на улицу, прислушивались, вглядывались в даль. Мама начала уж ворчать, что всю избу выстудили. Но вот послышался долгожданный звон колокольцев. Мы гурьбой высыпали навстречу нарядному и веселому свадебному поезду.

Лошади все подъезжали и подъезжали. Закинув на раскате кошевки, кони останавливались, норовисто выгибали шеи, всхрапывали и постепенно успокаивались, выдувая из ноздрей горячий пар и пошевеливая ушами. И лошадям, видимо, передалось людское возбуждение.

Мы забрались на крышу дровяника — наблюдать.

На крыльце разостлан ковер. Иосиф Григорьевич и Анна Ивановна вылезли из кошевки, нарядные и величавые, поднялись по ступенькам, встали по сторонам, и тут им подали по тарелочке с зерном.

Сквозь шумный и яркий людской коридор к дому шла Руфочка. Ломаные темные брови ее были приподняты, глаза с радостным волнением оглядывали Людей.

Жених в распахнутом пальто, с шапкой в руке придерживал Руфочку за локоть и тоже посматривал вокруг, кому-то едва заметно кланялся, но тут же переводил взгляд на невесту. Чисто выбритое лицо его светилось счастьем.

Руфочка с женихом поднялись на крыльцо. Чернобровы троекратно поцеловали того и другого, посыпали по щепотке зерна на головы молодых и уступили им дорогу в дом.

Руфочка, перед тем как шагнуть на ковер, норовисто топнула, взглянула на родителей, потом опустила голову и, мелькнув шубкой, скрылась в дверях. За нею прошел жених.

Среди собравшихся послышался ропот, раздались негромкие, с усмешкой голоса. «Под пятой мужика держать станет Руфочка, коли топать так горазда!», «Не-е… Раньше невесты были, так невесты! Румяные, здоровые, в одной титьке молоко, в другой толокно! И племя здоровое родилось!..», «И эта, не гляди что насквозь светит, свое возьмет!..»

В дом входили и входили люди. У мужиков и парней шапки лихо сдвинуты, у кого на затылок, у кого на ухо, полушубки и пальто нараспашку. Выбившиеся волосы заиндевели, лица у всех возбужденные, красные. Женщины почти все в ярких полушалках, поверх которых накинуты большие и тяжелые суконные шали в крупную клетку, и от шалей этих волнами разносился нафталинный запах.

Размахивая руками, постукивал деревянной ногой пьяненький дядя Егор — отец Генки Стрижова. Костя-околыш, обняв тетю Нюру за плечи, смеялся во весь малиновый рот, приплясывал на ступеньках, стряхивая снег с хромовых сапог, предвкушая веселье.

Дальше шли незнакомые люди, старые и молодые. Мы очень обрадовались, когда увидели аптекаря Серафима. На нем была шапка пирогом и черное пальто с воротником из серого каракуля. Рядом с Серафимом шла Манефа Павловна, его жена. Возле крыльца они замешкались, протирая запотевшие очки. На них зашумели, начали волноваться сзади. Серафим смутился, подхватил жену под руку, и они торопливо поднялись на крыльцо.

В воротах ограды показалась наша мать. Мы отпрянули подальше, чтоб она не заметила нас и не велела бы идти домой. Она не заметила, а может, заметила, да виду не подала. Отец, когда поднялся за матерью на ступеньку, посмотрел в нашу сторону, улыбнулся и потряс головой: мол, нравится, дак глядите.

Прошли Колдунья с дядей Володей и тетя Тина — Генкина мать. Всех соседей пригласили Чернобровы на свадьбу.

Пока мы наблюдали за гостями, лошадей угнали на конный двор, и за оградой сделалось пустынно и неприютно. А мы-то рассчитывали прокатиться на лошадях! Снег пестрел скорлупой от семечек и орехов, разноцветными бумажками от конфет, окурками, будто тут только что был базар. Дорога возле линии сделалась широкой, размешенной.

А из дома уже вырывался громкоголосый говор и смех. Нам тоже захотелось посмотреть, как бушует свадьба. Но кто нас туда пустит? Генка уцепился за резной наличник, стал карабкаться по струганым доскам и заглядывать в окно. За Генкой полезли и мы, но едва успевали заглянуть в окно, как тут же соскальзывали, срывались и по очереди карабкались снова.

Все-таки нам удалось рассмотреть длинный стол, уставленный бутылками, графинами и тарелками. За столом тесно сидели люди, пили, ели, смеялись, разговаривали — все враз. В дальнем конце стола под громкие выкрики жених то и дело целовал смущенную и счастливую Руфочку.

Но вот в доме зажгли свет и окна задернули строчеными подшторниками. Смотреть было не на что. Лизка подошла к крыльцу и начала важно, как Руфочка, подниматься по ступенькам. И только Лизка топнула ногой, как дверь распахнулась, послышались шаги. Лизка пулей вылетела из ограды.

Мы еще потолкались на улице, думая, чем бы заняться. Галка наша захныкала: руки замерзли. Танька Исупова про еду заговорила.

Отправились по домам.

На другой день тети и молодые катались на лошадях. Мы, осмелев, липли к кошевкам сзади, тоже кричали, смеялись, охваченные общим весельем. Дядя Костя стоял возле свободной кошевки, хлопал по шее вороную кобылицу, приметив нас, поманил к себе пальцем.

Нам объяснять долго не надо. Со свертками и узелками — Анна Ивановна всех нас оделила за старание гостинцами — повалились в кошевку и поехали! Вихрем промчались по нашей улице, завернули за линию. Когда подъезжали к хлебозаводу, дядя Костя так разогнал лошадь, что кошевка торнулась об угол забора и посыпались мы из нее в снег, как котята. Выкарабкались, поглядели вслед кошевке и принялись отыскивать да выковыривать из снега свои гостинцы — дядя Костя и не заметил, что растерял нас! Едет себе дальше, еще и песню выкрикивает.

Летом Руфочка уже не перетягивалась в талии поясом, как бывало раньше, не носила ботинки на высоких каблучках, а ходила осторожно, плавно, выпятив вперед живот. Губы у Руфочки распухли и посинели, на лице, еще недавно таком белом и гладком, теперь выступили пятна, глаза ввалились и покраснели, будто она только что долго и горестно плакала.

Куда и красота Руфочкина делась?

Мы глядели на Руфочку с беспокойством, думали: все, подходит Руфочкина пора умирать…

Танька Исупова, однажды проводив ее жалостливым взглядом, вздохнула по-взрослому и сказала:

— Я никогда замуж не пойду! Я думала, замуж — это хорошо. А он, оказывается, какой страшно-ой, замуж-то! Ноги тонкие, худые, глаза красные, лицо синее, а брюхо большое… Ходит и все ревет…

Лизка снисходительно посмотрела на сестренку, поднялась и прошлась перед нами, смешно переваливаясь с ноги на ногу, как гусиха, — передразнила Руфочку.

Но напрасно мы за Руфочку так переживали. Не умерла она, а родила сына и сразу после этого сделалась вроде Анны Ивановны полная и важная.