Дальше в сторону оврага, за домом Исуповых, жили Блиновы. Дом у Блиновых новый. Когда его строили, мы целыми днями играли в срубах, ползали по ним, падали и ушибались. Но не жаловались, потому что играть в срубах нам строго-настрого запрещали. Если же заставал нас там сам Блинов, он громко ругался, грозился снять штаны с того, кто подвернется под руку, и огреть крапивой. И мы разбегались кто куда.

Блинова звали Ефимом, и это имя, как мне казалось, очень к нему подходило: был он высок ростом, худой до кости, с тонким длинным носом на бледном усохшем лице, с жиденькими светло-рыжими волосами, в которых пятнами пестрела седина. Ходил Ефим ссутулившись и всегда глядел себе под ноги, в землю, будто что-то искал или боялся запнуться.

Фаина Блинова, жена Ефима, молчаливая и работящая. Одевалась она в будни и праздники одинаково просто и чисто.

Роман, единственный сын Блиновых, был смирный, светловолосый и немного чудной. С нами Роман не играл, потому как был старше. Ровесников поблизости или не оказалось, или он не искал себе друзей — был сам по себе. С детства не очень крепкий здоровьем, до поступления в ремесленное училище он жил в деревне, у дедушки и бабушки. Там и в школе учился, а на каникулы приезжал домой, в дымный и пыльный наш городок.

Однажды Роман подошел к нам, постоял, поглядел, как мы носимся будто угорелые — играем в «матки». Но в игру не вступил, а тихонько подозвал к себе Генку Стрижова, немного с ним поговорил, еще раз поглядел на нашу игру, повернулся и зашагал к дому.

Генка растерянно смотрел Роману вслед. Тот оглянулся и помахал рукой. Генка ответил тем же, подождал, когда Роман скрылся из виду, ринулся к нам:

— Ур-р-ра-а! Завтра по черемуху! Ур-р-а-а!..

Мы перестали играть, окружили Генку. Генка перевел дух и быстро заговорил:

— Роман — парень я те дам! Сам вызвался идти с нами по черемуху. Нагнет любую — бери знай!

Мы обрадовались. Еще маленько погоняли мяч, но тут Генка распорядился: мол, время позднее, пора по домам, чтобы завтра не проспать.

Черемухи в тот год было очень много. Близко черемуха не росла, а далеко нас одних не отпускали.

С Романом — другое дело. С Романом отпустили.

Поднялись мы чуть свет, забрали посудины, по куску хлеба с луком прихватили и отправились. Дошли до Блиновых, сели на бровку, подождали Романа и отправились за черемухой.

Роман впереди шел, помалкивал да по сторонам посматривал. Мы за ним. А идти далеко. Сначала шли по линии, по железнодорожному мосту через Комасиху, потом еще шли, шли. Забудемся, разыграемся, отстанем, но тут же спохватимся, догоним Романа и какое-то время идем смирно. Скоро уставать с непривычки начали — шпалы на линии расположены широко и шагать по ним трудно. Когда отошли от моста, Роман оглянулся — мы приняли бравый вид: не устали, мол, ни капельки. Он улыбнулся, сказал, что недалеко уж, и поспешил дальше, посматривая, как и Ефим, себе под ноги.

Добрались до Смешного лога.

Лог этот со странным названием был такой длинный да глубокий, что и дна не видать. Будто не лог это вовсе, а пропасть. Крутой, обрывистый склон его зарос черемушником, волчатником, папоротником да разной дурниной. Из глубины лога тянуло холодом, прелью и страхом. Глянув в эту глухомань, мы попятились и разом присмирели.

Роман посмотрел на верхушки деревьев, провально спускавшихся в лог, свернул в сторону, огляделся и быстро отыскал едва заметную, уже заросшую крапивой и малинником тропинку.

Вышли на делянку, высвеченную ярким утренним солнцем. Тут развесисто росли рябины. Вперемежку с ними из темной листвы отблескивали черными налитыми ягодами толстостволые редкие черемухи. Ягод на них — тьма, да разве достанешь? Тогда черемухи ведь не рубили и не спиливали, как нынче.

Роман выбрал дерево, разулся, поплевал на руки и полез.

Роман ломает ветки, а мы на обсохшей от росы поляне, повернувшись к солнцу спинами, обираем ягоды, Генка с Ленькой маленько погодя тоже на черемухи забрались и тоже стали бросать нам ветки.

Время идет. Мы кричим, что хватит, полные посудины уже и пить охота, да и поесть пора, а то во рту все связало от ягод.

Ленька слез, подсел к нам, хрумкает ягоды вместе с косточками. Генка с хохотом и выкриками принялся раскачиваться на вершине черемухи. Роман ухватился руками за толстый сук, вытянул шею, поглядел на Генку, улыбнулся, оголив ослепительно белые зубы, и тоже начал раскачиваться.

И вдруг…

Огромный сук треснул и сухо щелкнул, и Роман вниз головой повалился в чащу.

В первый момент мы только растерянно глядели туда, где упал Роман. Галка с Танькой захихикали. Но прошла минута-другая, а Роман не поднимался, не выходил из чащи.

Генка перестал раскачиваться, сдирая на животе и на руках кожу, соскользнул с черемухи, зыркнул на нас и ринулся к нему. Мы за ним.

Роман лежал с закрытыми глазами, неловко подвернув под себя руку. Генка склонился над ним, затормошил его, попытался поднять.

— Роман!.. Ты что? Где ушиб? Где?..

Подскочила Лизка и стала помогать Генке с Ленькой вытаскивать Романа из чащи.

Роман глухо стонал. Затем медленно; будто через силу, открыл глаза, огляделся, опираясь на руки, приподнялся, сел и вдруг весь скорчился: у него началась сильная рвота. Черные от черемухи губы в перерывах между приступами рвоты мелко дрожали, голова беспомощно валилась на грудь. Но тут же снова подкатывала тошнота.

Мы здорово перепугались, решили сначала, что Роман объелся ягодами. Лизка схватила бидон, вытряхнула на траву ягоды, глянула на меня своими глазищами. Я тут же вскочила, и мы начали продираться по крутому откосу в лог. Генка окликнул нас:

— Вы че, спятили? К речке ступайте! Бегом!

Когда мы вернулись с водой, Роман, бледный и обессиленный, лежал в тени под черемухой. Он недоуменно глядел на нас, глядел по сторонам, морщил выпуклый лоб, будто силился что-то припомнить. В глазах у него были испуг и растерянность. Мокрые светлые волосы сосульками приклеились ко лбу. Лицо враз опало, постарело, и Роман сделался удивительно похожим на отца своего — Ефима.

Усталые и обеспокоенные, мы возвращались под вечер из леса. У дома Блиновых Роман смущенно посмотрел на нас, на Генку, взглядом просил никому ничего не рассказывать. Генка сразу все понял, согласно затряс головой и тут же свирепо глянул на нас: мол, никому ни гугу.

С той поры Роман сделался вовсе странным, неразговорчивым. На лице его появилась постоянная не то виноватая, не то растерянная улыбка.

Лето кончилось, но дни стояли теплые и ясные. После школы мы подолгу играли на улице. Часто задерживались на поляне перед блиновским домом: все надеялись, что Роман выйдет. Но Роман не выходил. И в ремесленном он больше не учился. Слух прошел, будто здоровье у Романа вовсе пошатнулось и врачи посоветовали с годик отдохнуть.

Как-то бегали мы от ручья до Исуповых и обратно вперегонки и заметили: напротив блиновского дома на линии много народу собралось. Подумали, что зарезало кого-нибудь поездом, как раз состав недавно прошел. Помчались туда. Подбегаем и видим: в ограде у Блиновых, в широком, как двери, проеме сеновала, куда мечут сено, висит на веревке Роман…

Остолбенело смотрела я и ре могла постигнуть того, что произошло. Все казалось, будто Роман покачается, мотнет головой, высвободится из петли, спрыгнет на припорошенные мелким сеном доски сеновала и улыбнется.

Двое мужчин отстраняли Фаину от дверей конюшни, откуда вела лесенка на сеновал, и все оглядывались по сторонам: не покажется ли фельдшер «скорой помощи» Иосиф Григорьевич Чернобров с милицией. А Фаина, стиснув зубы, дрожащая, обезумевшая, била мужиков кулаками куда попало, кусала им руки и все рвалась на сеновал.

До меня донесся голос тети Нюры Исуповой:

— Роман-то две ночи дома не ночевал перед тем. Ефим-то с Фаиной беспокоились, разыскивали его, ночей не спали, спрашивали у всех, не видел ли кто. Вчерась Ефим отправился в деревню. Им и невдомек поглядеть на сеновал-то…

Разговор прервал дядя Володя Князев. Он начал прогонять нас домой:

— Ступайте, ступайте! Нечего вам тут делать! Тут горе, а не спектакль…

Вскорости после этого Блиновы продали корову, сломали сеновал, и тогда у них появилась коза — единственная на всей нашей улице. Была она рогатая, бодучая и тощая. Люди кляли ее, звали деревянной скотиной и, как могли, оберегали от нее огороды и палисадники.

После смерти единственного сына зажили Блиновы вовсе отчужденно, наособицу. В тот же год они начали строить новый дом и разводить сад.

Блиновы были уже немолоды, нигде не работали, видимо, вышли на пенсию. Каждое лето они выращивали лук, очень много луку. В начале лета — батун, потом репчатый, затем опять батун. Случалось, и мы покупали у Блиновых лук, если к той поре не поспевал свой, а мать затевала стряпать луковые пироги.

Фаина выносила пучок луку, перевязанный мочалкой и подвешенный на крючке безмена, показывала, сколько его тут, брала деньги, отдавала связку и, ни слова не говоря, закрывала плотную дверь ограды.

Никто не сердился на Фаину. Все знали, что после смерти Романа она совсем сделалась неразговорчивой.

На улице Фаина показывалась редко. Ее можно было увидеть с двумя огромными, связанными полотенцем корзинами, в которых густой щетиной зеленело сочное луковое перо: Фаина шла на базар. В другое время большущими крашеными ведрами-бадьями Фаина носила из колодца воду. Воду в ведра наливала она вровень с краями, в каждое ведро опускала по деревянному крестику из лучины — чтобы вода не плескалась — и, ссутулившись под тяжестью, твердо, чуть покачиваясь, шла. Коромысло при каждом ее шаге поскрипывало, будто жаловалось, и нам казалось, что земля прогибается под ногами Фаины.

Воды она носила много, иной день раз двадцать ходила. Раньше, завидев Фаину, выходившую из ограды с пустыми ведрами, мы бежали к колодцу и спешно считали на колодезном срубе, сколько бревен до воды. Когда Фаина уносила воду в последний раз, мы снова бежали к колодцу, снова считали бревна и с тревогой рассуждали о том, что так вот когда-нибудь Фаина перетаскает из колодца всю воду. Теперь, завидев Фаину с ведрами, мы также бежали к колодцу, по старой привычке считали бревна, не скрытые водой, но, пока она носила воду, от колодца не отходили, по очереди крутили ручку — помогали вытягивать тяжелую бадью.

Время шло, а горе Фаины не убывало, и даже нам, ребятишкам, было больно глядеть на нее, согнувшуюся от тоски и тяжести.

Огород у Блиновых был загорожен высоким плотным забором из заостренных на концах досок. В каждый заостренный конец Ефим вбил по большому кованому гвоздю, и этот частокол из гвоздей возвышался вторым этажом над деревянной городьбой. Когда я глядела на этот забор, мне почему-то думалось, что Ефим таким образом хотел отгородиться от беды, которая после смерти Романа могла в любое время явиться сюда снова.