Этот день рождения будет у меня особенный! Мне исполнится восемь лет, и через неделю после него я пойду в школу, в первый класс!

А пока жизнь в нашей большой семье идет как обычно. Мы играем, занимаемся, кто чем, помогаем родителям, делаем посильные дела, как-то незаметно, сами по себе распределившиеся между нами: кому стирать, кому полы мыть, воду носить, дрова, в ограде и в стайке чистить — играть с малышами — Нинкой да Васюткой — водиться.

И все-таки оживление наблюдалось в поведении и разговорах братьев, сестер и даже родителей перед днем моего рождения. И на улице тоже. Когда ближе к вечеру мы своей компанией ребятишек собирались у нас в ограде или на поляне перед домом Верки Князевой, говорили о том о сем, спорили, в какую игру играть — в прятки или в лунки, ребята то и дело шушукались друг с дружкой, то Генка Стрижов что-то горячо шептал на ухо нашему Леньке, то Лизка подсаживалась к Верке или к Галке, бесцеремонно растолкав малышню. Я иногда ловила на себе их заговорщические взгляды и переживала всякий раз по-разному. То мне казалось, что они сговариваются насчет подарка для меня, и у меня от любопытства, от счастливых предположений щекотало спину, руки сами собой мяли, тискали, разглаживали на коленях платье, а в животе сладко холодило. В другой раз — обжигала обидная мысль: что-то они затевают против меня, может, в игру не возьмут, обзываться начнут. Иногда этих, обидных, как мне казалось, взглядов я не выдерживала, убегала, пряталась в чулане за ларь и выдавливала из себя слезы, жалела себя, мысленно с укором спрашивала ребят, каждого в отдельности, что я им такого сделала? За что они меня так? Но слезы не выдавливались, никто меня не искал, не звал — было похоже, что и не хватились меня вовсе. Продолжали носиться как угорелые, играли в пятнашки или в ручеек, и мое появление никого не удивляло.

В канун моего дня рождения мама дала Леньке, мне и Галке по двадцать копеек и велела сходить в парикмахерскую, чтобы нас постригли под польку, потому что за лето волосы порядочно отросли. После обеда было велено убирать лук. Гряда луковая длинная, чуть не во весь огород. Но делать надо, и лучше времени зря не терять, чтоб управиться пораньше, тогда и поиграть отпустят.

Парни трудились молчаливо и согласно, дергая лук. Если пожелтевшее перо обрывалось, а луковица оставалась в земле, они деревянной самодельной лопаточкой, похожей на большую стамеску, выковыривали луковицу и кидали в груду. Ленька ведром таскал лук и высыпал перед нами на вытоптанный пятачок, где обычно стояли ведра и кадки с водой — для поливки. Мы с Галкой срезали перья лука. Когда-то сочные и упругие, перья теперь поблекли, отгорели, мы отрезали их и, не глядя, бросали в старую широкую корзину, а гладкие золотистые луковицы — в ведра. Дело у нас продвигалось медленно, глаза ело, ножами давило ладони, особенно пальцы, настроение было незавидное, и мы пристально следили друг за дружкой, чтоб иная незаметно не начала вдруг отлынивать от работы.

Явились Лизка с Танькой, с ними и Верка Князева. Лизка посмотрела, посмотрела на нас, подпинала к куче раскатившиеся луковицы и ушла к нам домой. Вернулась с ножами, скрестив их над головой, как шпаги, молча вручила сестренке и Верке по ножу, поставила перед каждой по ведру и первая взялась помогать нам.

Парни, закончив «наряд», стаскали к стайке срезанное перо — на потеху курам, вместе с Ленькой переносили ведрами отрезанный лук под навес, рассыпали, разровняли его тонким слоем, чтоб лучше обсыхал.

Покончив с делом, мы долго возились у ручья, мыли ведра, ножи, руки, ноги, брызгались, визжали и смеялись и, может, до вечера булькались бы в воде, но мама позвала нас домой, посмотрела, как мы устряпались, велела переодеться, похвалила за работу, дала кулечек с карамельками и отпустила играть.

Спали мы в чулане, на широкой, от стены до стены, постели, головы повязывали платками, чтоб не надуло в уши. Нинка и Васютка в середке, Ленька с одного краю, а мы с Галкой — с другого, поочередно, то у стенки, то рядом с Васюткой, который за ночь как только не поворачивался, бывало, и ноги на лицо тебе положит, а уж поперек постели — так это почти каждую ночь.

Утром слышу: кто-то за ноги меня легонько тянет. Я поджала коленки к животу.

— Что же это именинница-то наша спит — вытягивается? Кто за нее наряжаться станет?..

Я откинула одеяло, села и чувствую, как мне радостно. Отталкиваясь руками и ногами, как зимой на катушке, проворно сползла с постели, прижалась к маме, замерла. Она погладила меня по голове, по плечам, развязала платок, тихонько подтолкнула к двери, укрыла разметавшихся ребят и вышла следом.

В кухне она села на табуретку, с улыбкой протянула ко мне руки и, когда я приблизилась, обняла меня, сказала:

— С днем ангела тебя, дитя! — поцеловала в лоб. — Ты у нас теперь большая, через неделю в школу пойдешь. А сегодня, — она дотянулась до сундука, заменявшего лавку у стола, откинула крышку. — Вот, наряжайся, обувайся и в церковь ступай, к причастию…

Я чуть не вскрикнула от радости, увидев белое платьице в сиреневую полоску, которое однажды примерила — и все. Мама его тогда сразу убрала. Но услышав про церковь, насупилась и на платье старалась не смотреть.

— Умывайся и одевайся. — Чувствуя мое сопротивление, она снова погладила меня по голове. — В другое время я ведь вас не принуждаю в церковь ходить — воля ваша, хоть и не очень это ладно. А сегодня надо. С сегодняшнего дня помаленьку, постепенно жизнь твоя самостоятельно пойдет — все со школы начинается. Не убудет ведь тебя, если в церковь сходишь. А после играй весь день — сегодня твой праздник. Давай, дитя, одевайся.

Платье мне в самую пору. Юбочка в складочку, воротничок кругленький, вместо застежки — ленточки, и мама их бантиком завязала. Все на мне новенькое: рубашка, штанишки, отороченные узеньким шитьем, носки бледно-розовые и ботинки с пуговками. Посмотрела я на себя и не поверила глазам своим. Стою и не то чтоб сесть или пройтись, повернуться не решаюсь.

— Волосики не успели отрасти, чтоб бант приспособить, так мы тебя вот этим платочком повяжем. — Мама улыбнулась, держа в руках зеленый, тонюсенький газовый платок. Повязала, кончики расправила. — Ну вот! Теперь все! Попей молочка, без хлебушка. Перед причастьем вовсе бы есть не надо, да мала все-таки. Вот узелок — это нищим подашь, а денежки: за перевоз отдашь по гривеннику и двадцать копеек отдашь дедушке, старосте церковному, он недалеко от дверей, за стойкой, стоит — скажешь, чтоб свечку поставил…

Мама оглядела меня, проводила до ворот, спросила, все ли я запомнила и дорогу к переправе не забыла ли? Я закивала, что все поняла и, помахивая узелочком, направилась к реке.

Перевозчик оглядел меня и спросил: куда это я еду так рано и такая нарядная? Я сказала. Он похвалил и весело заявил, что перевезет меня бесплатно, а на денежку чтоб себе большую конфетку купила.

В церкви я тоже все сделала, как было велено, потом постояла, осматриваясь и раздумывая, где мне лучше встать? Выбрала место у открытого окна. Пока священник читал Евангелие, я озиралась по сторонам, рассматривала иконы в красивых окладах, наблюдала за пожилыми мужчинами и женщинами, степенными и серьезными, тоже чем-то смахивающими на святых. Смотрела-любовалась на свои ботинки, считала-пересчитывала пуговки, переступала с ноги на ногу и слушала, как они поскрипывают. Вдруг батюшка громко и красиво запел, как тот артист в железнодорожном клубе, куда мы ходили на детский утренник. Все стали ему подпевать, а я молчала, потому что слов не знала. Такая служба, с пением, мне понравилась, и я стала внимательно смотреть на батюшку в красивой с золотом одежде, особенно когда все вставали на колени и мне его хорошо было видно.

Тут кто-то сзади сильно схватил меня и прижал к себе, одной рукой обняв за грудь, другой притиснув к себе мою голову. Я испугалась, забилась, стала вырываться, готовая вот-вот закричать.

— Не плачь, девочка! Не пугайся! — услышала я и оглянулась.

Опрятно одетая старушка, в черном платке, в темной одежде, ласково и печально глядела мне в глаза, гладила по голове, по волосам, тихо объясняя:

— Свечка теплилась. Я молилась. И только собралась встать на колени, ветерок дунул на огонек… а платочек-то на тебе газовый… сразу и вспыхнул… Ладно, что головушку не опалило. Милая ты моя девочка, душа светлая, непорочная… Ладно, головушку бог спас. А платочек?.. Что поделаешь? Я бы тебе свой отдала, да нельзя мне с непокрытой головой в церкви… грешно.

Я взяла из ее рук свой газовый платок, а там… чуть не половина платка сгорела. Я вся похолодела, собралась бежать из церкви, но тут начали давать причастье, и старушка с погасшей свечой в руке опять дотронулась до моей головы и, взяв меня за плечи, повела перед собой, что-то шепотом сказала толпившимся перед священником женщинам, те бесшумно расступились, и я оказалась прямо перед батюшкой.

— Как звать тебя, отроковица? — услышала я, и тут он рукою с бархатной салфеткой приподнял мне подбородок, другой черпнул ложечкой из красивой золотой вазы сладкого причастья, влил мне в рот. Я проглотила, подождала добавки — ложка-то зачерпнулась не полная, но увидела, что причащаются уже другие.

«И тут мне не повезло», — подумала я и с сожалением отошла.

В церковной ограде, отойдя к тополям, я развернула зажатый в кулаке платок — и слезы покатились по лицу. Слизывая слезы, складывала его вдвое, но все выходило, что видать горелое. Так и отступилась, скатала его в тугой комочек, завернула в носовой платок, в котором были конфетки и пряники для нищих, с краю засунула два гривенника и пошла к перевозу.

Мама встретила меня в ограде, похвалила, что я ее послушалась, и, не увидев газового платка на голове, спросила: «Где?» Я встряхнула платок и заревела. Денежки выпали и лежали на земле, светлые, круглые, одинаковые, как плоские оловянные пуговицы.

Мама выслушала меня, поглядела на монетки и уже с недовольством, хотя и спокойно, спросила: «А денежки-то почему остались?» Я рассказала и про перевозчика.

— Ну ладно, успокойся. Не нарочно ведь платок твой подпалила та женщина. Спасибо ей, что спасла тебя, не допустила беды. Скопятся средства, купим новый, еще лучше, а этот в будни износишь. Гривенники тоже сохрани, после тетрадку или что другое полезное купишь, а конфетки у нас дома есть, и не стоит тебе на них тратиться. Ступай, умойся, чтоб слез не было видно, да к Исуповым сходи, Лизавету с Танькой чай пить созови. Праздник твой нынче. И Верку тоже позови. Ленька к Стрижовым убежал. Ступай.

День прошел — промчался, как в сказке. Делать меня ничего не заставляли. За столом я распоряжалась как хозяйка, угощала ребят сдобными крендельками и пирогами с морковью и малиной, подливала кому чаю, кому киселя с урюком и с изюмом, раздавала поджаристые шанежки с картошкой, конфеты в разноцветных обертках.

Только вечером, лежа на постели в прохладном чулане, усталая и счастливая, я мысленно перебирала подарки. Вот она, лента белая, блестящая, два метра! Ольга подарила. Хотелось встать и поиграть большим резиновым мячом, раскрашенным надвое: красным и зеленым, а между ними три белые полоски. Когда мяч катится — очень красиво, разноцветно мелькает! «Как хорошо! — мечтательно думала я, — теперь у меня есть цветные карандаши, пенал, в нем ручка с пером, карандаш и резинка; есть альбом для рисования и географический атлас, и еще есть большой, двухцветный граненый карандаш. Правда, Васютка красным концом начал рисовать и сломал. Ну да это не беда, папа ножик навострит и поточим. А кукла! Вот она рядышком, прижалась к боку! — Я нащупала ее, пододвинула ближе. — А какой фанерный, гнутый чемоданчик смастерили парни! Хоть в школу с ним, хоть куда!..»

— Ребятишки! Угомонились? Ну, спите, спите, — тихо произнесла мама, заглянув в чулан.

— А мне больше не будут говорить, что я мала? Не будут? — спросила я.

— Не будут. Ты теперь большая. Спи. Отдыхай… — она минуту постояла, вздохнула и с ласковой печалью добавила: — Впереди много дел. Спи.