Дядя Костя Исупов в молодости служил в кавалерии, привязался к коням и после уж не мыслил без них жизни. С давних пор он работает на конном дворе старшим конюхом, летом носит милицейскую фуражку с красным околышем за неимением кавалерийской, и его прозвали Костей-околышем.

У дяди Кости и тети Нюры было две дочери — Лизка и Танька. Дядя Костя — черноволосый, красивый, еще не старый мужчина. У него небольшой ровненький нос, малиновый и очень аккуратненький, как у красной девицы, рот, а над ним, точно две черные капельки — усики. В глазах его, серых и открытых, как в зеркале, было видно: весело ему или грустно.

Зимой дядя Костя иногда приезжал домой на лошади обедать. Завидев его, мы с шумом и криками бежали навстречу, сворачивали с дороги в снег, давали, лошади поравняться с нами и валились в сани. Удавалось это редко, чаще мы с криками бежали за санями, почти настигали их и норовили упасть на шуршащую солому, но, не рассчитав, падали мимо. Пока мы барахтались и поднимались, сани уже были далеко. Дядя Костя, обернувшись, смеялся, придерживал коня, и мы, измученные, все в снегу, забирались в сани…

Потом мы терпеливо ждали, когда дядя Костя поест, опять усаживались в сани, ехали до хлебозавода и оттуда возвращались пешком, наперебой рассказывая, кто как упал, как уселся, кто кого придавил.

На работе дядю Костю уважали и хорошо ему платили. На радостях он часто выпивал и, возвращаясь с работы навеселе, все пытался петь свою любимую песню. Голоса у дяди Кости не было вовсе, он просто по слогам резко выговаривал слова песни и отчаянно тряс головой.

Приближаясь к дому, дядя Костя «пел» свою песню тише, мягче, а подходя к калитке, вовсе затихал, потому что тетя Нюра уже заждалась мужа, не на шутку освирепела и встречала его у калитки с руганью, а то и с кулаками, называла его шалопутным ишаком, бездельником и паразитом и по-женски несильно пинала мужа, тыкала кулаками в бок, подпрыгивала, чтобы дотянуться до его черных вьющихся волос, беспорядочно развалившихся по голове.

Кончалось это обычно тем, что тетя Нюра, обессилев, начинала причитать, дядя Костя обнимал ее за плечи, уводил в избу, усаживал на табуретку и утешал, а то и сам пускал слезу.

Девчонки тянулись за родителями в дом, какое-то время с жалостью смотрели на них и, убедившись, что все обошлось, убегали на улицу. Потом тетя Нюра направлялась в поликлинику — мыть полы. Дядя Костя провожал ее.

Дом Исуповых своим видом напоминал фонарь или скворечник. Крыша вместе с козырьком-карнизом и небольшим круглым чердачным окном сунулась вперед, и вид у дома был такой, будто он прислушивался к чему-то, наклонив голову, или заглядывал себе под ноги, на завалинку. Окна без наличников с выносившейся под подушками берестой, не занавешенные шторами или подшторниками, открыто глядели на улицу, на железнодорожную линию, на мир. Они так же открыто позволяли людям, проходившим мимо, заглядывать в нутро дома.

Построек и пристроек возле исуповского дома не было. В просторной ограде, — а дядя Костя говорил о ней: «У меня ограда до Ленинграда!» — в дальнем ее углу некрутой насыпью возвышалась куча дров, колотых и неколотых.

Огород у Исуповых был загорожен по-чудному: в изгороди были доски, жерди и дверные полотна, заменявшие целые звенья. Местами городьба эта кренилась, а то и вовсе падала. Костя-околыш, заметив провал в огороже, плевался, выразительно сокрушался и кликал тетю Нюру. Они сообща отыскивали в куче сваленных дров бревешко, жердь или толстую доску и подпирали завалившееся прясло…

Порядка в огороде у Исуповых не было. Овощи и картошка росли буйно, часто вперемешку — репа с морковью, лук с чесноком, — а то и само по себе. Межи возле изгороди к середине лета густо зарастали конопляником, и воробьишки там содомили с утра до ночи. Лизка и Танька еще до посадки вооружались лопатами, выбирали в огороде место на свое усмотрение, делали гряды и сеяли на них цветы: ноготки, мальвы, красотку и мак. Цветы эти иногда всходили и даже расцветали, иногда, угодив под морковь или под картошку, перекапывались и захоранивались глубоко в землю, навечно.

Особенно родились у Исуповых бобы. Это было известно всей улице. Если дядя Костя бывал в хорошем настроении, он выходил на крыльцо, минуя единственную ступеньку, шагал сразу на землю и отправлялся в огород, выговаривая песню:

Спустя время с этой же песней дядя Костя появлялся во дворе. Одной рукой он придерживал раздувшийся, отяжелевший подол рубахи, набитый бархатисто-зелеными толстыми стручками, другой подзывал нас, ждал, пока мы замрем перед ним, и с довольным видом отпускал подол рубахи.

Мы не теряли времени, с прищелком переламывали мясистые бобовины, выколупывали из них желто-зеленые, а то уж начавшие лиловеть бобы, уплетали за обе щеки.

Дядя Костя весело наблюдал за нами, долгим взглядом задерживался на Лизке, вздыхал и уходил в избу.

Я про себя тоже всегда восхищалась Лизкой и завидовала ей. Слушая песню дяди Кости, я все чаще думала о том, что как только Лизка вырастет, ее непременно подхватит на лету какой-нибудь молодец и умчит по степным дорожкам вдаль, в богатые хоромы…

«Меня-то никто не подхватит, — с печалью думала я тогда. — Ростом мала, видом неказиста. И вообще во мне ничего такого нет».

Слово «неказисто» часто говорил отец. Некрасиво, некрепко, невелико, несмело, небогато он выражал одним словом — «неказисто». Так и я — неказиста.

А Лизку подхватят — это точно! Вон какие здоровенные у Лизки глазищи: серые, в мохнатых ресницах. Кожа на лице тонкая, гладкая, смуглая, волосы темные да такие густущие и длинные, ни у кого из наших девчонок таких нет, нос маленький, ровненький, с тоненькими ноздрями, как у дяди Кости. Лизка, наверное, и не знает, какая она красивая… И сама Лизка смелая и справедливая.

У Лизки хороший голос. Дядя Костя любил, когда она пела. Но слушал он Лизкины песни с тревогой: будет ли его дочь счастливая — уж больно певунья. Тетя Нюра считала это дурной приметой — злосчастной, значит, уродилась.

Танька совсем другая — на мать похожа, такая же широкоскулая, с острыми карими глазами. Густые, огненно-золотистые волосы ее тетя Нюра заплетала в толстую косу, и она, как топорище, билась на худенькой Танькиной спине.

Таньку дядя Костя, кроме как рыжей, никак не называл. Тетя Нюра из-за этого очень переживала и даже плакала. Сама Танька — девчонка как девчонка, никогда ни с кем не ссорилась, а с Галкой нашей ее было вообще водой не разлить. Я о лучшей подруге, чем Лизка, даже мечтать не могла.

Так и жили. Тетя Нюра, что бы ни случилось, шла к нашей матери; сестры чуть что — бежали к нам.