Пятистенный князевский дом мало походил на другие дома. Он скорее напоминал крепость или тюрьму — так мне казалось. Дом большой, двор крытый, темный. Маленькие окна подслеповато поблескивали высоко над землей. В трех из них, обращенных в сторону оврага, играло закатное солнце, и тогда стекла полыхали загадочными красно-фиолетовыми огнями.

Как-то тетя Тина Стрижова, тетя Нюра Исупова, наша мать и Князиха отправились по грибы. Тетя Нюра после рассказывала:

— Ходила я, ходила, грибы собирала и не заметила, как утянулась в сторону, заблудилась. Покричала, покричала — никто не отзывается. Тогда стала продираться сквозь пихтовник, через лог, где, если по солнышку судить, — дорога… Не успела еще выбраться из лога, как увидела: стоит Князиха и разговаривает с каким-то незнакомым мужиком. Глянула я на мужика и чуть ума не лишилась: до того он страшен был, до того худ да длинен, что голова его поверх елок маячила; голос громовой, раскатистый; ноги, как ходули, прямые да тощие; рубаха красная и огнем отсвечивает… Выворачивает мужик огромные, как мешки, карманы и выкладывает из них грибы в корзину Князихе!.. Вышла на дорогу, еле в себя пришла…

Тетя Нюра, говоря все это, для убедительности нешибко стукала себя в грудь кулаком — мол, не вру, опасливо озиралась по сторонам и торопливо божилась, осеняя мелкими, суетливыми крестиками широкоскулое лицо.

И решила тогда тетя Нюра, что Князиха — колдунья! И иначе, как колдуньей, ее с тех пор не называла.

С тетей Нюрой нередко случалось что-нибудь. Мать, говоря о ней, не зло вспоминала пословицу: «Бойкий наскачет, а тихой насидит».

Однажды утром, когда мы еще спали, раскатившись на широкой, в пол-избы, постели, а мать хлопотала на кухне у печи, в сенках стукнула дверь, и в избе появилась тетя Нюра. На ней наскоро наброшен дяди Костин пиджак с загнутыми наподобие манжет рукавами; серенький платок съехал на затылок, рыжие толстые волосы гнутой проволокой дыбились надо лбом, в острых карих глазах и в голосе смятение.

— Архиповна!.. Сноп!.. Огненный сноп!.. Прямо в трубу… — тетя Нюра плюхнулась на табуретку, утерла пересохшие от волнения губы пальцами, распухшими в суставах, затолкала под платок выбившиеся волосы. Было похоже, что она сейчас подымется и убежит, так и не вымолвив больше ни слова. Но тетя Нюра снова поглядела на мать, на нас, перевела дух, — сейчас, мол, все расскажу, и на мгновение утомленно прикрыла глаза.

— Отродясь не бегаю по ночам на улицу, — начала она, — а тут, как на грех, подхватила меня тонкопрядица, прости меня господи!.. Вышла это я и токо пристроилась… Тут небо и засветилось светом ярким… Я уж подумала: не господь ли батюшка на землю идет!.. Гляжу и глазах своим не верю: со стороны Князевых-то сноп огненный по небу мчит! Трещит так, искрами сорит, и след от него хвостом тянется… А окна у Колдуньи так и полыхают. Меня будто льдом подернуло, ни жива ни мертва сделалась, ворохнуться боюсь… А он… как корабль в океяне! И тут как громом ударило! Оглушило меня всю. И уж не знаю: то ли он о трубу нашу кривую торнулся да рассыпался, то ли в трубу угодил?! Я сорвалась — и в избу, трясу самого-то, толкую — чего привиделось, а он поглядел на меня одним глазом: «Ведьма в ведьму метит!» — сказал, повернулся на другой бок и дальше дрыхнет…

К чему бы это, скажи ты мне, Архиповна-матушка? Может, и правда сила нечистая — бога-то я, грешница, не больно почитаю… Ты вон и печь уж истопила. И мне ведь затоплять надо, а я подступиться к ней, к окаянной, боюсь… перед мужиком не робела, а тут перед печью…

Мать вытерла о фартук руки, подошла к тете Нюре, погладила ее по спине:

— Нездоровится, вот и поблазнилось… Откуда снопу в небе взяться, да еще огненному?! И думать про это не надо. Ступай, топи печь, ничего не случится…

— Тьфу! И ты туда же! — резко поднялась тетя Нюра, сердито запахнула на груди пиджак. — Я ведь к тебе, Архиповна, с бедой, от чистого сердца… думаю, может, Колдунья-Князиха чего накуролесила… дома рядам… а я с ней не больно цацкаюсь… А ты!.. — она повернулась и, хлопнув дверью, убежала.

Спустя время тетя Нюра уже со смехом вспоминала про «ночное видение», однако с ее легкой руки и другие соседки стали за глаза звать Князиху Колдуньей, хотя не сторонились ее, как тетя Нюра.

От матери мы этого слова не слышали. Она и прежде к Князевым не часто ходила: попроведать, если кто заболеет, или рассадой поделиться — огороды рядом.

А дядя Володя, бывало, заметит отца в огороде, затолкает кисет да трубку в карман и направится к нашему забору. Сначала разговаривают с отцом на расстоянии, потом он молодецки перекинет через прясло одну ногу, другую — и шагнет по меже в борозду. Усядутся они рядышком на крыльце или под навесом, дядя Володя трубкой дымит, отец своей огромной цигаркой, и тихо беседуют.

Если говорить по правде, то Князиха нас, ребятишек, не очень любила. В доме у них мы бывали тогда, когда она надолго уходила или уезжала.

Перед Князевыми была широкая ровная поляна. Она раньше всего вытаивала и зеленела. На этой поляне мы часто играли в «бить-бежать» или в «матки». Мячик то и дело залетал к Князевым в палисадник, плотно загороженный с улицы крашеными досками от разобранных товарных вагонов.

Иногда за мячом бегала Верка. Князиха Князихой, а с Веркой, их дочерью, темноволосой худенькой девчонкой, мы играли дружно. Верка добрая и услужливая. Но пока она откроет ограду, пока сбежит вокруг дома, пока в огороде появится — ждать надоест, и потому чаще в огород залезал кто-нибудь из нас.

Лазая в огород за мячом, мы нечаянно сломали в изгороди несколько узеньких, тонких досок и примяли малинник.

Князиха, завидев нас в огороде, грозилась отобрать мяч да еще и крапивой отхлестать.

Вконец испортились соседские отношения из-за того, что повадилась в наш огород князевская свинья. Мы, бывало, только и слышим:

— Ребята, выгоните-ка свинью из огорода!

— Ленька, князевская свинья по морковной гряде ходит!

— Галка, свинья гряду роет!..

Носились мы за свиньей как угорелые. Только выгоним, а она уж опять где-то поблизости хрюкает… Мы ее и камнями, и метлой понужали, а свинье этой проклятой все одно неймется.

Под вечер, когда коров угнали в ночь, отец вычистил в стайке, распахнул в ней настежь дверь, чтобы проветрилось. Он следил за порядком и парней к этому приучал. Навоз всегда выкидан, пол подметен, подстилка сменена.

На стене в стайке два медных ботала висят на ремнях — одно большое, другое поменьше.

И попадись же эти ботала на глаза Генке Стрижову. Посмотрел он на них, звякнул ими раз-другой, бородавку над глазом почесал и сказал решительно:

— Все! Будет дело!

А какое дело — не сказал. Генка ждет, домой не уходит. Мы тоже ждем. А чего — не знаем. Мать досадила капустную рассаду, полила и ушла из огорода.

Нам надоело ждать у моря погоды, и мы начали играть в «лунки». Генка играть отказался, а все похаживал да на князевский дом поглядывал. Но вечер же, Князиха свинью свою давно уже заперла…

На другой день, прибирая в ограде, вдруг слышим:

— Ребята! Свинья-то всю рассаду вырыла!..

Генка первым рванул в огород, нам крикнул, как приказал:

— Айда за мной!

Мы ринулись, друг дружку топчем, бегаем по бороздам, гряды осыпаем. А Генка вдруг в стайку метнулся, схватил со стены ботало и снова в огород, еще и дверь за собой запер. Как бес, перемахнул через гряду, упал на свинью верхом и — раз ей на шею ботало!

Свинья остановилась, очумело помотала головой. Звякнула боталом и шарахнулась сперва в одну сторону, потом в другую, бежит быстрей-быстрей на коротеньких-то ножках. И чем быстрее бежит, тем ботало сильнее брякает. Упадет свинья, вскочит, хрюкнет и опять мчится. До того добегалась, что брякнулась возле тополей и подняться уже не может. Насилу мы на ноги ее поставили. Она постояла, пошаталась и опять бухнулась. Лежит свинья, глаза закрыла. Мы орем, пинаем ее, щекочем — лежит…

Оттащили ее подальше, сняли ботало и забрались на сеновал — ждем, что будет.

Что было — и вспоминать неохота.

Князиха прибежала, ревет, ругается.

— Твои, — говорит, — Архиповна, ребята свинью нашу загубили… Не по-соседски это… Мы никому худа не делаем…

Попало нам тогда от матери из-за князевской свиньи, как говорится, по первое число.

Отец работал во вторую смену, домой вернулся ночью, и мать ему ничего не стала говорить про свинью. Утром все рассказала за завтраком.

Отец слушал и молчал. Когда наелся, встал из-за стола и ушел в огород, обошел изгородь, проверил — все исправно. Оказалось, свинья подкопы делала, где вздумает, там подкопает — и в огород! Заглянул отец в стайку, увидел на полу у порога ботало, убрал, вернулся в избу, посмотрел на нас, разом оробевших да смирных, и сказал:

— На место класть надо.

И в этот момент пришла тетя Нюра Исупова. Поздоровалась, на мать со значением посмотрела, на отца, хмыкнула и присела на табуретку:

— Ну что, Архиповна, и теперь оправдывать ее станешь?! Ни к нам, ни к Стрижовым свинья колдуньина навадилась, твои гряды месит!..

Мать пожала плечами и, вздохнув, сказала:

— Соседское дело, огороды рядом, не все ли равно скотине…

— Вот-вот!.. Я так и знала! Простодушная ты, Архиповна, вот что я скажу!