По одну сторону нашего дома была ограда, просторная, всегда прибранная. В глубине ограды — навес. Рядом с навесом, в стайке, жила корова.

Посередине огорода протекал ручей, быстрый и холодный. На той половине огорода, что примыкала к дому, мать сеяла морковь, садила огурцы, репу, лук и другие овощи. Ровные, неширокие гряды тянулись до самой бани, приютившейся возле ручья, в конце огорода.

По другую сторону ключа, за черемухами и тополями, садили картошку.

Ручей в огороде — это, конечно, очень хорошо и удобно. Из него мы брали воду на поливку, на мытье и на стирку. Весной ручей разливался широко. Из воды то тут, то там дыбились снежные пирамиды — остатки сугробов. Как островки на географической карте, они цепочкой тянулись от нашего дома до Стрижовых — соседей по другую сторону ручья. Если внимательно приглядеться, то пирамидки эти напоминали крохотные айсберги, сахаристо отливающие в тени и ослепительно сверкающие на солнце. День ото дня они делались все меньше, ниже, будто оседали, проваливались в тартарары.

Мы подолгу возились у ручья: пускали плотики-дощечки, лопатами зачерпывали и выкидывали на стороны крошки льда и напитанные водою голубоватые комки снега, часто оступались в воду и, поспешно сняв с ноги валенок, тут же вытряхивали из него мокро. Домой являлись усталые, продрогшие, быстро раздевались и садились ужинать. Прибрав со стола чашки-ложки, забирались на печь, шмыгали носами и кашляли.

Мать растапливала «буржуйку», заваривала траву и поила нас горьким наваром или колола мелконько сахар, капала на него мятных капель и давала каждому по зеленоватому кусочку, наказав держать на языке, пока не растает. Мы все безропотно выполняли, мать, занимаясь на кухне делами, негромко ворчала на нас, и мы засыпали под этот ровный ее говор.

Однажды я так долго и сильно кашляла, что никакие капли и навары мне уже не помогали. Как-то пришла тетя Нюра Исупова, услышала, как я кашляю, и спрашивает:

— Чего так хомкаешь? Подавилась чем или простыла?

— Не так еще заиздыхает, если бродить в снеговой воде станет… Нашли место играть… — недовольно отозвалась мать, а я старалась сдержать кашель, прикрывала рот руками.

— А ты брось кому-нибудь кашель-то свой! На что он тебе? — громко, чтоб я слышала, сказала тетя Нюра. — Пусть другие маются…

Оказала, и все. И забыла. Поговорила с матерью, посидела и ушла. А на другой день зашел к нам сосед — дядя Володя Князев, положил шапку да рукавицы на матицу, — он всегда так делал, — пододвинул табуретку поближе к отцу и стал с ним разговаривать.

Я, не долго думая, залезла на печь, дотянулась до матицы, взяла незаметно шапку, забилась в угол и стала в нее кашлять. Накашлялась досыта, даже в горле заболело, и сказала про себя: «Отвяжись ты, кашель, от меня! Пусть тебя дядя Володя унесет и выбросит на улице…»

Не от этого, конечно, кашель у меня прекратился, мама чаем с малиной да с медом напоила и еще компресс на грудь сделала. Я ночью прогрелась на печке, пропотела — и все прошло. Тогда же я поверила в совет тети Нюры, но помалкивала насчет дяди Володиной шапки, хранила тайну про себя.

Весеннее половодье бушевало обычно недолго. Но плохо бывало летом, когда после ливневых дождей ручей дичал, разливался вширь и затоплял гряды.

Однажды он наделал особенно много беды.

Лето в тот год стояло теплое, сухое, дожди перепадали редкие и короткие.

Мы играли на поляне перед нашим домом в «чижики». Солнце палило несносно, и камешниковая насыпь возле линии отдавала жаром. Вдруг небо сразу будто упало и придавило землю. Вокруг стало сумеречно и тихо, как бывает перед затмением солнца, когда замирает в природе все, даже листик на дереве не пошевелится.

Ветер рванул и разом стих. Сделалось до того темно и жутко, и мы так оробели, что на какое-то время замерли.

Первым опомнился Генка Стрижов, самый смелый из нас. Прищурившись, он поглядел на небо и ринулся к нам в ограду, под навес. Мы опрометью бросились за Генкой, расселись на бревна, скатанные к стайке.

Ветер снова поднялся, даже не поднялся, а налетел вихрем. Деревянная крыша навеса скрипела над нашими головами, надувалась и, казалось, вот-вот подымется и полетит, помчится, как ковер-самолет, не разбирая пути-дороги. За оградой, высоко подпрыгивая, мчалось старое ведро, кружились в воздухе щепки, тряпки, пух, тучами металась пыль.

Куры содомно квохтали, громоздились все на один насест, и то одна, то другая срывались вниз, заполошно хлопая крыльями.

Хлынул дождь, тяжелый, плотный и отвесный, как стена. Он шумел, дико бился о землю, о забор, свирепо барабанил по железной крыше дома и все набирал и набирал силу.

Генка запрыгнул на чурбак, посмотрел в огород и ахнул:

— Ох ты! В огороде-то!.. Ручей-то…

Мы тоже забрались на чурбаки и, цепляясь друг за дружку, поднимались на цыпочки, глядели через забор в огород.

Ручей бушевал, как могучая река. Из него выбуривали мутные водяные валы и раскатывались по огороду. Вокруг черемух и тополей завихрялась коричневая, как брага, вода. У тополей подрагивали стволы, будто от холода, рябили листья, но они держались стойко и прямо. А черемухи скоро обессилели, клонились все больше, все ниже опускали свои зеленые гривы по течению.

Вода прибывала так быстро и так буйствовала, что уже крутыми валами гуляла от забора к забору, заливалась в выдавленное окно бани.

Вода уже докатилась до крыльца и шумно переваливалась через порог.

У нас захватило дух.

— А дома-то мама да малышня… А в подполье-то! — в ужасе прошептала я.

Генка, не долго думая, ринулся к дверям в сенки, навалился плечом, чтобы открыть, да не тут-то было! Вода подняла половицы и подперла двери.

— Ох ты! — снова закричал Генка, вброд возвращаясь под навес. — Чего же делать-то?

— И папка на работе. И парней дома нет, — отозвался наш Ленька. Он тут же что-то сообразил, уселся на чурбак и стал разуваться. Мы тоже разулись, потом все крепко сцепились за руки и цепочкой двинулись по холодной воде в огород, к кухонному окну. Генка брел первым, за ним Ленька, за Ленькой Лизка и Танька Исуповы, — наши подружки, — а за ними уж мы с Галкой. Пока шли по ровному, смеялись и брызгались водой. Но скоро начались борозды и гряды, все стали то и дело оступаться и падать.

Выбрались все же на завалинку, как зайцы на островок. Стали по очереди заглядывать в окно.

С печки высовывалась светлая Васюткина голова и свешивались босые Нинкины ноги. Мать, придерживая юбку, бродила по мутной воде, забрасывала на печь постель, опрокидывала на кухонный стол табуретки, чугуны и все оглядывалась по сторонам да сокрушенно качала головой: Увидев нас, она обрадовалась, но туг же испугалась, стала кричать нам, маячить. Мы не могли сквозь стекло разобрать ее слова. Тогда мать распахнула створку и распорядилась:

— Галка и Танька, полезайте в окно и забирайтесь на печку, к ребятишкам. Генка и Ленька, бредите обратно к сенкам.

Она подала им клюку и велела просунуть ее в притвор двери, чтобы осадить половицы.

Мы с Лизкой тоже влезли в окно, взяли ведра и принялись вычерпывать из избы воду.

На линии толпился народ. Все смотрели, как плавает наш дом, что-то кричали Генке с Ленькой, махали руками…

Утром отец сходил в огород, вернулся угрюмый, посидел на табуретке, посмотрел на нас, на мать, в раздумье похлопал себя руками по коленям и спросил:

— Чего же делать-то будем?..

Мать посмотрела в окно, вздохнула, утерла передником глаза и ушла в кухню.

Когда отец снова вышел на улицу, я толкнула в бок Галку. Галка дотянулась через Нинку и толкнула Леньку. Все тихонько приподнялись, поглядели в окошко и обмерли: там, где еще вчера, распирая землю, топорщились крепкие картофельные всходы, бархатистой, щетиной зеленела морковная гряда, пунцовыми корешками отсвечивали молодые свекольные всходы, — ничего не осталось. Огород был словно вывернут наизнанку. Между уцелевшими темными пятнами земли холодно серели оголившиеся каменистые плешины. И нигде никаких признаков растительности, кроме тополей, стоявших по-прежнему прямо, упиравшихся вершинами в небо, да черемух, измученных, растрепанных и ободранных. Сильные черемуховые ветки, стряхнув с себя ил и мусор, уже воспрянули и шелестели поврежденным листом. Другие, согнувшись в дугу, все еще безвольно полоскали свои гривы в мутном потоке переболтанного ручья.

А ручей журчал, светлел и бежал еще быстрее да радостнее, сверкая на солнце перекатными бугорками.

Ох, как трудно нам пришлось в тот год!

Ведрами и на тачках таскали мы землю с Жучихиных ям, где был отвал и сейчас получился хороший перегной. Помогали нам все соседи: и Стрижовы, и Князевы, и Исуповы…

Мать благодарила их, а нам, в который уж раз, наставительно говорила:

— Ребята, когда вырастете большие, своим хозяйством жить станете, дак помните пословицу: «Не живи с сусеками, а живи с соседями».