Моросил дождь.

Все лето и всю осень нынче идет дождь, то переходя в ливень, то в стеклянистую мелкую крупу, но больше так вот — сеет и сеет, лишь изредка делая короткие, едва заметные передышки.

Федор сидел в кузове машины, один мужик среди девчат — студенток медицинского училища. Прикрепили к ним — в помощь слабому полу. Четвертый день он выезжает вместе с ними на уборку картошки. Отряжен на неделю. А после — к себе, в гараж, где он работает механиком, — станет заниматься своим делом. Вместо него поедет уж кто-то другой — опять на неделю. Надо так надо. Какая бы ни стояла погода, какой бы ни уродился урожай — убирать его надлежит. Никто из мужиков не отказывался, не указывал на другого, не жаловался на болезни, редко кто сетовал на колхозников, что за них «пахать» приходится, так сказать, по совместительству. Другое заботило: в гараже в такую ненастную осень у них работы с ремонтом машин тоже невпроворот, тоже впору помощь требовать.

Федор, в брезентовой куртке, натянутой поверх телогрейки, надев на фуражку капюшон, сидел у заднего борта, то курил, уставившись себе в сапоги, то смотрел на голый, в холодной испарине лес, то на дорогу. Знал он ее как свои пять пальцев, ездил по ней зимой и летом, днем и ночью. Летом дорога была красивая, не надоедливая однообразием. По кромкам каемочкой белели пыльные, но все равно веселые ромашки вперемежку с крестовником, ближе к осени по бровкам теплился розовыми свечками иван-чай. Вода в придорожных канавах отражала в себе облака, вершины ближних деревьев, переливалась, мельтешила бликами солнечных лучей. Местами ее процеживали нестройные — где густо, где реденько растущие, будто замшевые камыши или заросли крупной, затвердевшей осоки, и казалось, в этих местах вода пересыхала. Но скоро растительность редела, вода снова зеркально светилась и текла по бесконечно длинному ровику, как по колоде с зелеными, убеленными пушицей боками.

Ближе к лесу, по оподолью его, краснел ягодами шиповник вперемежку с малинником, желтоствольные сосны и прямые, как стрелы, ели возвышались над заросшим, хрупким и черным ольшаником, кое-где увешанным шишечками. Простирались поля, иные до далекой опушки, занятые льном или житом. Поля поменьше были засажены картошкой. На межах весело белели молоденькие белоствольные березки да черемушник. Иногда небольшие травянистые ложбины разделяли поля, а в иных местах, в неглубоких распадках струились, подмывая корни смородинника, речушки с желтоватой, но вкусной водой.

В погожее лето картошка в этих местах родилась хорошая, и крепкие зеленые кусты картофельной ботвы почти скрывали землю. Лен небесно голубел малюсенькими цветочками, шелковистыми, плавными волнами переливался от малейшего ветерка. Овес, отчего-то всегда неровно вызревавший, то нежно зеленел, то золотился рассыпчатыми кистями. Все ждало своего часу, своего времени.

Деревни редко попадались около пыльной дороги, больше виднелись в отдалении, на веселых холмах, где под угором угадывалась река.

Зимой дорога отблескивала полозновицей, накатанной санями и машинами; чистый снег по сторонам слепил белизной. На дороге ни бугорочка, ни выбоины. Иногда случалось видеть, как на березах висели косачи.

Нынешней, такой затянувшейся, ненастной осенью дорога эта на дорогу вовсе не походила. Скорее она напоминала перепаханное, не бороненое, а изрытое поле, вытянутое в бесконечность. Вывороченные, размичканные тракторными гусеницами да тяжелыми машинами, пласты холодно, неземлисто серели, торосами корежили дорогу; колеи были затянуты вязкой грязью.

Машины разных марок и мощностей неуклюже тащились по этой мешанине, заваливались набок, рычали натуженно, выкидывая из-под колес ошметки грязи. Никто никого не обгонял. Встречные машины долго разъезжались, и дело чаще кончалось тем, что трактор со скрежетом тащил забуксовавшую технику.

Машина, на которой ехал Федор, тоже скоро села на дифер и своими силами сдвинуться с места не могла. Федор раза два или три, пробравшись к кабине, сам садился за руль, чтоб шофер перевел дух да перекурил, — бесполезно.

Когда наконец вытащенная из глубоко пробитой колеи машина стала набирать скорость, Федор перегнулся через борт, нашел взглядом тракториста, поднял приветственно и благодарно руку и, сев на место, полез за сигаретой.

Сегодня немногочисленной группе девчат во главе с Федором предстояло одолеть гряды от места, означенного тремя порожними ящиками, до старого телеграфного столба, подпертого до половины бревном. На макушке столба уцелели белые изоляторы, а между столбом и подпоркой зеленела, как махонький продолговатый островок, устаревшая от промозглой сырости трава, и так она радовала глаз, притягивала к себе. Между этим зеленым островком и придорожной канавой рос хилый, низкий черемушник с редкими, ржавыми листьями, опутанный до половины задеревеневшей, коричневой травой-дурниной.

Девчата, продрогшие в дороге, быстро сложили на ящики сумки с едой, потуже затянули платки, разобрали лопаты и, с трудом выпрастывая из сырой земли затяжелевшие сразу сапоги, разошлись, выстроились поперек небольшого поля и взяли направление к намеченному рубежу.

Федор проворно таскал ведра с картошкой, ссыпал ее в приготовленные мешки, подбадривал свою бригаду, шутливо называя девчат мужиками.

Дождь кончился, и хотя небо, серое и тяжелое, по-прежнему низко висело над землей, настроение у всех повеселело. Иногда то в одном конце, то в другом слышался смех и громкий говор, а чаще раздавалось: «Федя, сюда!», «К нам, Федя!», «Сюда, Федя!»

— Федя! Федя! Федя!

И Федя поспевал за всеми и всюду, да не просто поспевал, а и шутку выдавал, и поговорку — к случаю. Покурить только времени не выпадало, и когда делалось невтерпеж, он громко командовал:

— Перекур, мужики!

Некоторые из девчат тут же присаживались на ящики, отдыхали, иные, неуклюже вышагивая в сапогах с налипшей землей, отходили к кустам или к воде, мыли руки, поправляли платки, а после окружали Федора.

А он курил, переговаривался с ними, но, заслышав натужный рев мотора, поворачивался к дороге, с жалостью и сочувствием глядел на измученную, побитую по такому бездорожью технику и невесело раздумывал, что достается ей нисколь не легче, чем людям, что в гараже сейчас работы завал — очередь на ремонт. А надолго ли собаке блин? Не успеешь одно наладить, другое полетело… Наказанье и людям, и машинам такая погода… Картошки и половина еще не убрана. Лен теребят школьники, чего уж они натеребят, испростынут только… Овес так и не вызрел, полег, навозом сделался. Как, чем зиму кормиться?.. До самого, видать, снегу придется вожгаться на полях и колхозникам, и горожанам… Федор спохватывался, делал последнюю затяжку, кидал окурок.

— Кончай курить, мужики! Столб-то во-он еще где виднеется… Будь то не столб, а жердина — перетащили бы поближе, а? — грустно шутил он. — Ну, ничего, мужики, ничего! Нажмем?! — не то спрашивал, не то просил Федор.

Когда время подошло обедать, девчата дружно переместили ящики ближе, гурьбой направились к воде. Но подступиться к ней в этом месте оказалось плохо, и они двинулись к зеленому островку, Федор осмотрелся: мешки попиками торчали то там, то тут. «Ничего мужики поработали, ничего! Если так, то и закончим пораньше, и как попадется машина из своего гаража, уговорю подвезти до первой автобусной остановки — не дам девкам замерзнуть…» Приметил одиноко торчавшую в отдалении лопату и только направился за нею, как услышал истошный, жуткий крик:

— Волки!.. Там волки!.. — Девчата, падая, хватаясь друг за дружку, с криком бежали от зеленого островка к Федору.

Федор разом забыл про лопату, обернулся на крик, двинулся навстречу девчатам, раскинув руки, будто собирался их ловить.

— Мужики! Стой! Стой, говорю! Ошалели вовсе! Какие волки?! Да вы что?! Мужики!.. А ну, кончать орать! — Федор схватил за руку одну из девчат. — Стой! Я кому говорю?..

— Там волки… Там волк… волчица… я сама видела… там… — девушка никак не могла остановить в себе всхлипы и испуг, все пряталась за Федора.

Девчата спешили к нему как к защитнику, как к спасителю, пугливо озирались и наперебой пытались что-то объяснить. Федор не выдержал и то ли от крика, то ли от растерянности — откуда здесь взяться волку? — крикнул на девчат громко, зло, и они разом унялись.

— Ну вот. Давно бы так… А теперь толком объясните… признавайтесь, которой из вас волк поблазнился?.. Орете, будто и вправду волки за вами гонятся, прямо настигают… Гуси-гуси! Га-га-га!.. Серый волк под горой… — наговаривал Федор, соображая, как ему поступить, что предпринять, если и вправду там… Мысли о том, что тут может оказаться волк, он не допускал, но что-то же… кого-то же они увидели… не дети ведь…

Федор осмотрел девчат, затем поперебрал лопаты, выбрал одну, с крепким чернем, зачем-то взвесил ее на руке, примерился вроде и, подавшись вперед, направился к зеленеющему пятну на кромке поля. Девчата, цепляясь ему за рукава, за полы, хлястик телогрейки, не пускали Федора, уговаривали не ходить.

Он отбивался от них сначала терпеливо, даже деликатно, но девчата и не думали от него отступаться. Тогда Федор с силой стряхнул одну руку, затем другую, выругался и быстро, как только можно было шагать по размичканной пашне, пошел к столбу.

Не дошел он до него метров пять — шесть, споткнулся будто, резко вскинул голову и отшатнулся. Совсем близко от него стояла огромная собака, серая, с черной полосой на хребтине и черным же хвостом, худая, злая, с мокрыми боками и отвислым животом. Собака, чуть пригнув голову, хрипела, оскалив клыки и вздыбив на загривке шерсть. Федор встретился с нею взглядом и, не раздумывая, отбросил лопату подальше в сторону. Собака, не отрывая от человека Глаз, по-звериному всхрапнула, пошевелила треугольничками бровей, даже не переступив, выжидательно постояла, взлаяла громко, предупреждающе и повернула обратно, к зеленеющему жухлой травой бугорку между столбом и подпорой.

Федор какое-то время постоял окаменело, затем, придя в себя, посоображал и двинулся за собакой. Он увидел смятую, вдавленную в жидкую землю, издали казавшуюся такой зеленой, жалкую растительность и пока не мог различить, что там еще шевелилось, но ясно услышал, почувствовал, что там есть еще что-то живое.

Собака оглянулась на человека, снова пророкотала горлом, обнюхала лежбище и, чуть слышно проскулив, вытянулась, привалившись спиной к столбу. Бока ее тяжело вздымались и опадали, глаза готовы были закрыться от усталости или от голода, но она опять нашла взглядом человека и, накапливая, собирая в кучу оставшиеся силы, долго, непримиримо держала его на прицеле, готовая в каждое мгновение взорваться, наброситься на него.

Федор различил малюсеньких щенят с несоразмерно крупными головами и лапами. Они, почувствовав близость матери, где ползком, где кувырком, натыкаясь и налезая один на другого, потянулись к ней, находили, ухватывали соски, снова теряли и, широко разевая маленькие, ребристые, беззубые пасти, припадали к ним. Одни пристраивались, лежа на животишках и упершись лапами ей в живот, вытягивали соски, чмокали, сердито поуркивая, другие — вверх нежными, наполовину голенькими животиками, перебирали в воздухе лапами, зевали, ворочались, вытягивали шеи — тоже искали мать.

Федор снова и снова переводил взгляд с матери на щенят и со щенят на мать, и пока ни о чем не мог думать, только смотрел. А собака — Федор принял ее за овчарку или помесь овчарки с волкодавом, если бывает такая смешанная порода, — осмотрев потомство, роняла голову, на мгновение, на одно только мгновение закрывала глаза, но тут же вскидывалась и принималась рычать угрожающе и в то же время будто просяще — уходил бы, мол, подобру-поздорову…

Наконец Федор взял себя в руки, внимательней оглядел щенят, их было семеро.

«Великолепная семерка! Самая что ни на есть отличная!.. А каково ей, матери, с такой-то оравой? Когда она ела в последний раз? Как тут оказалась? Откуда взялась?..»

— Мужики! Нет ли у кого с собой молока? Ей попить бы, полакать… Тянут они ее… Семеро-то как возьмутся!.. Такие архаровцы… — спросил Федор, подойдя к девчатам. Они с сожалением пожимали плечами, поглядывали друг на дружку, виновато признавались, мол, погода холодная, сырая, от молока еще холоднее бывает… Чай есть, колбаса, хлеб, яички, сахар… — Вот ведь беда-то!.. И у меня ничего такого… Ну, давайте хоть колбасы да хлеба.

Все принялись торопливо рыться в сумках, расспрашивая при этом Федора — какой породы собака? Сколько щенков? Откуда она здесь?

— Потом, потом, мужики. — Взял хлеб, несколько ломтиков колбасы, кусочки сахару и тяжело зашагал к столбу.

Собаке снова пришлось вернуться к своему стану, к пищащим тепленьким и бесконечно дорогим ей детенышам.

«Видно, надеется найти чего-нибудь поесть, хоть мышку откопать или зазевавшуюся птаху уговорить… и отойти далеко боится… А голод не тетка… Вот и выходит…».

Федор подождал, пока собака уляжется, успокоится, медленно, настороженно, маленькими шажками стал приближаться. Собака оскалилась, зарычала и, напрягшись каждым мускулом, следила за человеком. А щенята ворочались, шевелились, переваливались, карабкались друг на дружку и все тянули, тянули пустые, розовые соски. В другое время, в другом месте Федор присел бы на корточки и смотрел, смотрел на эту шевелящуюся кучу-малу, потискал бы которого, погладил по пуховой шерстке, за малюсенькие лепестки ушей подергал бы… Но в этот момент он, как и сама… многодетная мать, тоже был предельно напряжен, осторожен и мучительно обдумывал свои дальнейшие действия.

Чуть утянув руку в рукав телогрейки, настолько, что открытыми остались только пальцы, он положил, даже не положил, а подкинул поближе к морде собаки пластик колбасы. Она никак не среагировала, даже не взглянула на пищу. Тогда двумя пальцами Федор дотянулся и положил почти у самого ее носа кусочек сахару, который моментально, прямо на глазах стал голубеть, сереть, вбирая в себя влагу, и скоро утратил форму, сделался светленькой песочной грудкой. Она осталась нетронутой. А взгляд собаки между тем все больше наливался злобой, делался пронзительней, напряженней и острее, казалось, в нем, в этом взгляде, вместилось теперь все: сила, страх, злоба, гнев, непримиримость, звериная, смертельная хватка. Во взгляде человека были лишь мольба, жалость, страх и надежда.

Когда Федор решился положить еду перед самым носом собаки, она молниеносно взвилась передними лапами в перепутанной траве, схватила, сжала его руку…

Федор онемел, не успел отдернуть руку, отскочить, не повалился назад и даже не вскрикнул, а замер в шоке и только чуть позже остро почувствовал, как ознобный холод подкатил к сердцу и начал разливаться в животе. И еще он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, не от боли, а от убийственно жуткого страха перед тем, что может произойти в следующее мгновение… Немного оправившись от испуга, Федор встретился глазами с собакой, посмотрел, покусал губы, оглянулся на щенят и снова уставился на нее. Собака пока несильно вдавила устрашающе острые клыки в его руку, и только взгляд ее делался все тяжелее, шерсть дыбилась все больше, и казалось, шевелилась и наполнялась злобой теперь уж сама по себе…

— Ну, что ты… что ты… Я ж к тебе по-доброму, а ты… Ведь собака друг человеку… — Федор, смежив ненадолго глаза, решил про себя: «будь, что будет», опустился на колено и другой рукой, превозмогая в себе жуть, дотронулся до загривка собаки. — Чего на меня-то злишься? Чего сердишься?.. Смотри-ка, от злости шерсть уж дымится… Успокойся… ну, успокойся… ты — друг человеку, значит, и он…

Собака не выпускала из пасти руку Федора, но шерсть на загривке начала опадать. Она опять шевельнула треугольничками бровей с редкими и длинными черными волосками, переступила, порычала.

Федор услышал позади себя приближающийся тихий говор — подходили девчата. Собака тут же напряглась, снова зашевелилась на загривке шерсть, она оскалила зубы и сильнее давнула руку. Федор негромко, но строго, властно, не поворачивая головы, велел всем уходить, а сам продолжал, то чуть касаясь, то доверчивей, ласковей, гладить собаку, а уж не только по шее, а и по спине, и по впалым бокам.

— Чего тебя угораздило здесь ощениться? Нашла место… Зачем явилась-то сюда? От хозяина отстала, потерялась, или… прощай любовь?.. Как же ты здесь-то? В сырости, на ветру, на холоду… И породы какой — неизвестно… И как звать? Что же теперь делать-то, а? Ну, ладно, хватит рычать-то. Я ведь не враг, я ведь человек… Я добра хочу… Только сама видишь-понимаешь, помочь не знаю чем. А нам еще работать. Куда я с тобой-то?.. Девок кликнуть, сказать — они мигом щенят твоих расхватают, с радостью. Только тебе-то от этого какая радость? Легче разве будет? Не-ет, собака, нет, надо что-то придумать…

Собака неожиданно выпустила руку, широким, синеватым языком лизнула себя в бок, устало и облегченно вытянулась, опять так же — спиной к столбу, тихо проскулила, приподняв голову, поглядела на щенят, на человека, понюхала колбасу, взяла кусок и, не пожевав, трудно проглотила.

— Вот и давно бы так… Давно бы надо… Молока, жалко, нет. Ну да ничего. Ночь — как-нибудь, а завтра… завтра я вас определю путем, будь спокойна. Погибнуть не дам, в речку не скидаю… Только ночи-то теперь длинные, сыро, холодно…

Федор впробеги ринулся к девчатам, кивнул им одобрительно, мол, молодцы, мужики.

— Я вот только укрою эту самую семерку великолепную — от дождя, да от дурного глаза — пусть тут останутся, пусть ночуют, а я за ночь-то чего-нито придумаю, найду выход из положения… — выбрал мешок посуше да почище, и снова к собаке.

Домой Федор вернулся поздним вечером. Сначала направился в гараж, но главного механика не оказалось. Федор к нему на квартиру; так, мол, и так, до зарезу надо ему завтра пораньше на поле попасть… Пока расспросы, то да се, пока прикидывали, кого послать, чтоб по пути, затянулось время, но дело кончилось нормально, и Федор, выйдя от механика, направился к шоферу, с которым утром поедет, — уговориться для верности, где ждать, во сколько? Хотел было поделиться своей заботой, да передумал, у колонки смыл с сапог грязь и пошел домой.

Ночью, как только закроет глаза, так сразу и встанет перед ним вся картина встречи с… другом человека. Глаза в глаза… А щенки-то мохнатые, пузатенькие, несмышленые такие колобки… есть хотят, пустые материны соски тянут, жить, значит, желают… Предполагал Федор, как сложит их завтра в корзину, которую уже затолкал в просторный мешок, разыскал старый ремень, чтоб вместо поводка приспособить. Пытался представить: как, откуда она притащилась на то картофельное поле, как в мучительных судорогах опросталась щенятами, не двумя, не тремя, а семеркой!.. Чья же она? Хозяин, поди, тоже горюет, ломает голову — где искать, у кого спрашивать?.. Ну, утро вечера мудренее…

Федор выскочил из машины и, не выбирая, где суше, напрямки двинулся к зеленому островку. Остановился, огляделся вокруг. Собаки нет. Полянка истоптана — так это он и сам мог топанину такую наделать — туда-сюда ходил, да перед ней, да вокруг… «Скорей всего хозяин нашел. Нашел и забрал», — решил Федор. Жалко. Но хорошо, если так. А жалко потому лишь, что он успел свыкнуться с мыслью, как станет выхаживать, растить щенков, а потом определит их к проверенным людям, которые давно о таких мечтают. И вырастут из них настоящие собаки. А овчарку эту, или кто она по породе, оставит у себя — пускай живет. Жена не против.

— Ну, ладно, — вздохнул Федор. — Раз так, пусть так — перетакивать не станем. Главное, что не пропала… — Федору вдруг показалось, будто кто пискнул поблизости. Он встрепенулся, прислушался и начал пристальней осматривать поляну, обошел ее, согнулся, чтоб заглянуть под черемушник… и отпрянул в ужасе.

Наспех, кое-как закиданная ветками, лежала мертвая собака. Лоб рассечен, может, лопатой или топором, но удар был такой, что треснула кость и оттуда чуть вытекала серая жижа, смешавшаяся на морде с зачерневшей кровью. Перебитые лапы, увеченно вывернутые, лежали наполовину в воде, глаз один открыт, пустой живот вовсе ввалился и во впадине скопилась вода, стекая каплями по синим, обвислым соскам, шерсть смята, видимо, добивали чем попало…

Федор пораженно стоял над убитым, замученным животным.

— Люди! Да что же это такое?! Если бы эта самая собака укусила кого или напугала — и тогда такая кара была бы слишком жестокой. А когда так вот… зверски убивают собаку, виноватую-то лишь в том, что приспичило ее ощениться не в тепле, не в конуре, а тут, на кромке картофельного поля, в такое ненастье — это уж зверское убийство, и несправедливо, что никто не предстанет перед судом.

«Но ведь мне же писк послышался! — перебил свои раздумья Федор и стал заглядывать в сплетения корней и трав, в воду, кругом…

Осиротевший щенок тем временем выпростался из дурнотравья, услышал, почувствовал, что кто-то есть поблизости, мотая слепой головой, подполз к матери и жадно, нетерпеливо стал перебирать непривычно холодные, пустые, затвердевшие, как сосульки, соски.

— Ох-хо-хо!.. Собака ты, собака! — Федор дотянулся до щенка, отнял от неживой матери, прижал к себе, сунул палец в рот. Вспомнил про молоко, достал бутылку из кармана, сложил ладонь лодочкой, влил в нее молока и принялся тыкать щенка мордочкой.

Федор подливал и подливал молока в ладонь. Щенок хлопал языком, разбрызгивая его, и в рот ему попадало вовсе мало — не приучен еще лакать из посудины, сутки, от силы двое на свете живет, и сам Федор, задумавшись, часто тыкал его мордой невпопад, мимо. Подсознательно он понимал, что голодного, будь он хоть человек, хоть собака, кормить надо осторожно, помаленьку, чтоб с кишками заворот не произошел, а у этого щененчишки что еще и за кишки-шнурочки тонюсенькие…

Федор неторопливо снял с себя телогрейку, бросил ее к столбу, туда, где вчера лежала его мать, уложил задрожавшего после теплых рук щенка, второй полой прикрыл его сверху, похлопал, как побаюкал, и поднялся с колен. Выпрямился, постоял, собрался закурить, да передумал.

Машины по дороге проходили пока редко. Вот через час-полтора поедут, заурчат, надрываясь моторами, закултыхают по ухабам, глубоким колеям, с людьми в кузовах и фургонах.

Федор сходил за лопатой, оставленной под бугорком сырой, полусгнившей картофельной ботвы, определил место — посередке меж столбом и подпорой, и принялся рассекать дерн. Заголил его, еще постоял, опершись на лопату, неторопливо закурил, как перед большой работой, и начал выбрасывать на сторону тяжелую, липкую, переплетенную травянистыми корешками землю, а сам все взглядывал на собаку, которой теперь уж все равно, где лежать, на щенка, угревшегося под телогрейкой, на непривычно маленькую, мелкую пока еще могилу, какие, бывало, украдчиво и спешно копали на фронте.

На лопату комом налипла земля. Федор с сердцем ударил ее о столб, снова налег на нее, но пласт так и не вывернул — глаза замутило слезами. Федор не унимал слез, не смахивал, длинно и сипло всхлипывал, выворачивая землю. Когда покончил с нелегким, безрадостным делом, напоследок подровнял, прихлопал вязкую, как глина, землю.

— Ты уж прости меня, тварь безответная… Прости! Обнадежить-то я обнадежил, а вот как все вышло… Кабы знал такое — в беремя да и… Щенков твоих, видать, разобрали, и теперь они кто где пищат, поди, мать ищут… Одного не углядели… при тебе вот остался. Молочка полакал, угрелся в фуфайке, посапывает вон… И все у него впереди: и жизнь, и смерть. Я не пообижу. И люди ведь не все бандиты да поганцы… одна паршивая овца, как говорится… Ну, пусть земля тебе пухом… Хотя какой там пух — в ямине уже до половины воды. Вечером, когда буду дома — помяну тебя… Ну, так прости. Пойду я. Идти надо, работать. Скоро уж мужики мои явятся — такие славные, работящие девки…

Федор подкладкой кепки утер мокро с лица, взял лопату, еще постоял, поникнув головой, над свежим холмиком, подобрал щенка, и, сгорбившись, пошел по размешанной пашне.