— Люди говорят, будто курица — не птица. Может, и не птица — спорить не стану, — рассуждала сама с собой бабушка Поля. — Но что касается петуха — тут я совсем несогласная. Петух есть разумная птица! И если кто мне не поверит — пусть поглядит на моего Атамана!
Бабушка Поля живет в конце небольшой деревушки. Домишко у нее маленький, об одно окно, под плоской замшелой крышей, старенький и уютный, как и сама хозяйка. Приютился он на обрывистом берегу небольшой, но буйной, говорливой и прозрачной, как слеза, речушки. Банька подслеповато, одним оконцем в речку глядится. И хозяйство у бабушки Поли под стать избушке: огородик маленький, крытый дворик, разгороженный пополам — в одной половине куры живут, в другой, с деревянным полом, по стенам развешена разная домашняя утварь — стиральное корыто с погнувшимися краями, куртка-брезентушка, в которой бабушка Поля в ненастную погоду управляется по хозяйству: рвет для кур крапиву, колет дрова, носит воду, полет траву в огороде и делает всякие разные, извечные в жизни человека дела — не зря есть пословица: «Дом не велик, да спать не велит…»
В пазы, под крышу да в углы натыканы пучки разных трав. Тут и зверобой — чайная заварка на всю зиму; и чистотел — бабушка Поля уж и не припомнит всех благодарностей, которые выслушала от людей, избавившихся от сухих мозолей; длинными метелками торчит конский щавель и сорит плоской крупой. Заваришь его послабей — при поносе хорошо помогает, а крепкий навар — как слабительное лекарство; листья подорожника — в газетном пакете, мочалкой перевязанном, — он и раны заживляет, и при болезни печени можно их пить. Всякие снадобья у бабушки Поли имеются, хотя собирает и заготавливает она травы по привычке — унаследовала от матери-покойницы.
Самое большое и давнее пристрастие у бабушки Поли к курам. Она и сама, если присмотреться, чем-то похожа на курочку: руки сухонькие, быстрые, глазки юркие, носик остренький, и хлопочет-копается день-деньской.
В последние годы что-то не везет бабушке Поле с курами. Старых давно бы пора на мясо перевести — нестись плохо стали, а в цыпушках удачи не стало. Дождавшись тепла, бабушка Поля принимается хлопотать в огороде: парник устраивает, рассаду высаживает, хлам прошлогодний сжигает, а сама все пристальней приглядывается к курам, выжидает, которая заквохчет, засуетится, паруньей окажется. Яиц к этой поре припасет, каждое из-под ладони на солнышко просмотрит — не попало бы мутное либо пустое, без зародыша. Яйца свежие, крупные, одно к одному подберет бабушка Поля, уложит в гнездо, выследит парунью и усадит ее, как купчиху. И пока наседка сидит на гнезде, бабушка Поля ублажает ее все три недели, как дитя капризное: и водицу-то ей попить свежую нальет в чашку, в рубленую крапиву побольше измельченной яичной скорлупы подмешает, молодого лукового пера нащиплет да ножницами мелконько настрижет, как в окрошку…
В большом беспокойстве и тревоге живет бабушка Поля, пока наседка цыплят выпаривает. А уж как почувствует парунья зарождающуюся жизнь, как загоношится — бабушка Поля и вовсе покой потеряет.
И вот он, наконец-то! — первый, долгожданный, еще робкий и тонюсенький, как волосок, писк! Бабушка Поля с места — и к парунье, ласково воркует с ней, а сама нашарит в гнезде вылупившегося цыпленка, осторожно вынет его и, бережно зажав в теплой большой ладони, поспешит в избу. А там уж шапка старая, как гнездо, припасена. Сунет цыпленка в шапку — да сразу на печку, в уголок, чтоб ненароком не придавить, когда самою ее усталость сморит и она приляжет на теплую печку — погреть остамелые от старости кости.
В скором времени и другой цыпленок проклюнется, голосок подаст. Бабушка Поля и его туда же, в шапку, а потом и третьего, и четвертого. Остальных поместит в старое большое решето, устланное шубным лоскутом. Снует бабушка Поля из избы да во двор, от печки да к наседке. Достанет из загнеты зарыжевшее яичко, облупит его ловкими, быстрыми пальцами, измельчит — и на печь, цыпушкам. В блюдечко молока тепленького ленет — и туда же!
Зашевелятся, зачивкают желтенькие пушистые комочки, высыплют из шапки да из решета!.. Бабушка Поля с умилением наблюдает за ними, а потом головой покачает, мол, клевать-то еще не навострились, друг дружку топчут… Дня через три-четыре она принесет в избу широкую, в длину печи, доску, приладит ее на край ребром — и цыплята шастают по просторной, теплой печи, глину клевать норовят. Бабушка Поля поднимется на приступку и долго разглядывает цыплят, которого и в руках подержит, и уж предполагает про себя: «Этот петушком, наверное, закеркает, крупненький, а эта в курочку пойдет…»
Наседка, исполнив терпеливое свое дело, бродит по двору, кокочет, разминает занемевшие лапы, в пыли пурхается.
Однажды солнечным утром бабушка Поля вынесет полное решето живых желтеньких катышков в ограду, осторожно вывалит их из теплого гнезда — и разбегутся они, раскатятся, радуясь простору, зеленой мягкой траве-мураве да яркому, ослепительному солнцу. Парунья, распустив крылья до земли, квохчет беспрестанно, червячков малышам отыскивает, бесстрашно кидается на других кур, устрашающе взъерошив перышки на шее. А после соберет цыпушек под широко распахнутые крылья, когда они угомонятся, успокоенно затихнут, задремлет накоротке и сама, затянув глаза розоватой пленкой.
Дни летние хоть и долгие, но оглянуться бабушка Поля не успеет — дня уж как не бывало.
Цыпушки прямо на глазах растут. Через неделю-другую перышки-крылышки обозначаются, а там и гребешки зарозовеют — и вот молодые петушки уж норовят всяк свой голос опробовать. Сначала с радостью различает петушков бабушка Поля, а после уж с тревогой и недовольством — все меньше остается среди цыплят курочек. Сколько уж раз божилась бабушка Поля, что не станет больше связываться с паруньей, выхаживать доморощенных цыплят, купит инкубаторских. Хоть красоты в них никакой, но и мороки лишней не будет. Но все это сгоряча, от обиды. Зарок зароком, а себя-то бабушка Поля знала и в уме уж прикидывала: жива-здорова будет, на следующий год пораньше парунью на гнездо усадит — должно же ей когда-то повезти в цыпушках…
Как ни оберегала бабушка Поля цыплят, к осени уцелела одна рябая курочка да петух. Двух большеньких цыпушек коршун ухватил, двух кошка, задавила, а петушишки в суп пошли.
Рябушка-молодка прижилась меж старых кур. И петух вырос на загляденье! Оранжевое с черным перо разноцветно переливается, гребень яркий, хвост, как пена, блестит.
Красив молодой петух — ничего не скажешь, а умом не вышел.
Ходят по двору куры, копаются, а петух вдруг взлетит на забор да и заорет-загорланит среди бела дня во всю глотку! Куры и клевать сразу перестанут, уставятся на него, а он еще раз-другой прокукарекает — и был таков! Уж в огороде — на гряде роется! Куры опомнятся, заполошно захлопают крыльями, за ним ринутся.
Бабушка Поля схватит на ходу вицу — и туда же. Бегает по бороздам да по мелом, стращает, ругается, кышкает. А петух будто дразнит ее, с гряды на гряду порхает. Бабушка Поля уж из сил выбьется и чуть не плачет.
Никакого житья ни ей, ни курам не стало из-за этого шалопутного петуха. И та еще досада — петух насчет кур ленив оказался. Они пороются в пыли, побродят, а после нежатся на солнышке. Так и живут: жрут да пьют, а после и кладутся раз в неделю — зажирели, значит.
Жаловалась соседям бабушка Поля на молодого петуха, как она измучилась с ним, с пакостником, — рассказывала, и что дальше с ним делать, как быть? — спрашивала.
Односельчане сочувствовали бабушке Поле, некоторые советовали свернуть ему голову, раз вреда больше, чем пользы, другие предлагали привязать за лапу, чтоб ходил на привязи по кругу, как кот ученый, и тогда, может, поймет свои обязанности…
Не решилась все-таки бабушка Поля расстаться с петухом-красавцем, оставила в зиму.
Приехала как-то погостить да помочь бабушке Поле управиться с посадкой в огороде ее старинная подруга, и когда бабушка Поля принялась отбирать яйца под наседку, жалуясь между делом на то, что никак не направится с цыпушками, подруга подумала и предложила:
— Давай-ка я отберу?
Бабушка Поля пожала плечами, мол, какая разница, однако достала с вышки два туеса с яйцами, поставила перед гостьей и сказала:
— На, выбирай, охота дак… — хитровато усмехнулась и добавила: — После суп из петухов хлебать вместе станем…
Подруга не спасовала, пристроила посудины поближе к себе, половчее устроилась на низкой скамеечке и, пристально разглядывая каждое яйцо на свет, серьезно спросила:
— Сколько тебе надо курочек, а сколько петушков?
Бабушка Поля снова, уже с любопытством посмотрела на гостью и все-таки, не придавая значения подружкиной прозорливости насчет цыпушек, заявила:
— Одного петуха! — чтоб как у людей, да четырнадцать цыпушек.
Долго перебирала бабушкина гостья приготовленные яйца, и так и этак каждое повертит. И набрала ровно столько, сколько заказала хозяйка — пятнадцать штук.
Бабушка Поля пуще прежнего волновалась да переживала, пока наседка парила. Ночью не раз подымется да к парунье сходит, прислушается и уж кару собралась было придумать своей подруге за хвастовство да самоуверенность. Но вот настал срок. Вывелись цыпушки, а спустя время определились как по заказу: четырнадцать курочек и черненький петушок!
Бабушка Поля от радости чуть заговариваться не начала, все поверить не могла в такую удачу.
Петушок вышел статный, весь синевой отливает, а к осени уж петь стал вовсю.
— Петушок-то молоденький у меня — певун-певун! — радостно рассказывала всем бабушка Поля. — Прямо артист — ни дать ни взять. Как царь-воевода похаживает среди кур. А гребень у него густой и яркий — зубья в три ряда! На сережках белью пятнышки, глаза круглые, пронзительные, в красных ободках, а на лапках шпоры!.. Такого красавца да умника у меня сроду не бывало.
И на курочек-молодок бабушка Поля налюбоваться не может. Ходят они по двору статные, чистенькие, разных мастей: есть и белые, и черные, и красные, и рябые. Не куры, а красны девицы. А прошлогоднего петуха-дурака бабушка Поля подарила соседям, на именины, у самой рука не поднялась голову ему отполосонуть.
Летом бабушка Поля заботы-печали не знала.
Копается петушок золотой гребешок в, земле, кокочет, потом поднимет голову, повертит ею из стороны в сторону, насторожится весь и вдруг заголосит отчаянно и помчится за ограду или за баню — это значит, которая-то из кур отбилась от стаи и в крапиву подалась либо гость какой незваный явился. Дело свое бабушкин петух знает — кладутся куры хорошо, яйца несут ровненькие, кремовые.
Но и за этим петухом грешок водился — драчлив оказался. Всех деревенских петухов он уже успел перешерстить, и самому, конечно, доставалось.
Ну, петухи — они и есть петухи, так уж им на роду написано — наскакивать друг на дружку. Но начал он кидаться и на саму бабушку Полю, проходу давать не стал. Била она петуха не раз смертным боем — тот упадет, и лапы кверху! «Все! — думает сокрушенно бабушка Поля, глядя на петуха, — погубила живую душу…» Задумается горестно, пожалеет. Но только возьмет его за крыло, а петух дрыгнет лапами, откроет глаза и забьется-затрепыхается, закричит заполошно да еще и шею изгибает, снова клюнуть хозяйку норовит.
Клюнул он как-то ее в палец так сильно, что кровь выступила.
Не стала на этот раз бабушка Поля хвостать петуха, а принялась поучительно выговаривать ему:
— Ты, атаман, пошто так-то делаешь?! Я к тебе с добром: пою, кормлю, на волю выпускаю, а ты моду взял клеваться!.. Тюкнул вот в палец! Больно ведь мне, поди-ко! А и тебе самому какая корысть?..
«Атаман» поднял одну лапу, постоял, поводил круглым глазом:
— Ко-ко-ко-о-о-о…
— Вот то-то же! Нехорошо ведь…
И с этих пор. Атаман вроде, присмирел. Укараулит бабушку Полю, по старой привычке иногда щипнет ее не сильно за ногу или в юбку вцепится, и только она возьмется за хворостину, тут же отбежит в сторону подальше и закококает, будто хохлаток своих собирает.
Односельчане необидно подсмеивались над бабушкой Полей, однако привязанность ее к курам уважали. Многие из соседей иногда, чаще веснами приносили к ней своих ослабевших кур: «Может, у тебя оклемается?..» Бабушка Поля без лишних разговоров и расспросов принимала больную курицу, помещала ее отдельно, в госпиталь, — как она называла закуток под лавкой.
Однажды молодые соседи получили в подарок курицу. Какое-то время повозились с нею, позабавлялись, но скоро это им надоело, и они принесли ее к бабушке Поле, денег не взяли, так отдали.
Бабушка Поля подержала на коленях белую крупную курицу, пощупала — не с яичком ли, и пустила в стаю, а немного погодя загнала на ночь вместе со своими. Перед тем как самой улечься спать, проведала: куры на насестах дремлют, нахохлились, а новенькая, как сиротка, на земле возле самых дверей приютилась…
Утром выпустила бабушка Поля своих кур на волю, во двор, корму в корыто подсыпала. Клюют хохлатки, заглатывают зерна, а как бабушка Поля подсадит к корыту новенькую, они тут же есть перестанут, увидят ее и друг дружку топчут, каждая норовит долбануть чужую по голове. Она мечется в страхе по двору, кричит, укрыться не знает где… На следующий день такая же история. Бабушка Поля решила, что ничего уж, видно, с ними не поделать. Вечером понесла новенькую соседям обратно.
— Пускай живет дома. Мои, как сдурели, всю ее, бедную, изобидели… И Атаман туда же… где дак боек, а тут будто и не видит, будто его и не касается…
Жизнь а петушином хозяйстве у бабушки Поли опять пошла по-старому. Но однажды вечером, загоняя кур на место, бабушка Поля хватилась Атамана, поискала — нет нигде. Исчез петух. Как сквозь землю провалился! Она и по бережку-то возле речки походила, и деревню всю обошла — нигде нет.
Два дня горевала бабушка Поля по петуху и всякий раз, когда выносила курам еду, присаживалась на низенькую скамеечку возле стены, укоризненно выговаривала хохлаткам:
— Видно, и вправду ума к совести у вас нет вовсе? Где-ка вот он, Атаман-то ваш? Может, в драку ввязался и лежит в канаве либо в крапиве ни жив ни мертв?! Может, осиротели уж, без хозяина осталися?.. Мне-то ведь не два века жить. Вам же хуже… — Она посмотрела на закатное небо, на заречные кусты, на огород, за баню… и воскликнула в изумлении:
— О-о-ох! Атаманушко-то мой иде-от! Да и молодушку с собой веде-о-от!..
Атаман подошел к сгрудившимся вокруг корыта курам, покрутил иссиня-черной головой, гребнем потряс, тюкнул по голове поблизости оказавшуюся курицу, затем другую — и все разлетелись от корыта.
Пугливо озираясь, белая курица несмело приблизилась к еде, огляделась и, убедившись в безопасности, стала торопливо клевать корм. Атаман стоял с высоко поднятой головой чуть в стороне и все круглил глаз на притихших разномастных кур, готовый в любую минуту защитить подругу. Белая курица отошла от корыта. Петух поклевал немного без охоты, не проголодался, значит, и отошел… Бабушка Поля, видя такое дело, задумалась: как же быть, всех вместе загонять или белую отсадить? «Посажу вместе», — решила она.
— Куть-куть-куть! — стала сзывать кур. Они одна за другой потянулись во двор.
Атаман опять повертел головой — все ли вошли — коротко прокукарекал и направился вслед за курами. Молодушка еще раз подошла к корыту, клюнула раз-другой и тут же побежала за петухом…
Бабушка Поля, прикрыв дверь, постояла, переждала короткий переполох и, когда за перегородкой все стихло, успокоенно подумала: что хохлатки — дуры — это всем известно, но что касается петуха?! Вон он, Атаман-то мой!..