Многие девчата — Нюськины одноклассницы — уже решили, что после окончания семилетки уедут из деревни: одни собирались заканчивать в городе десять классов и поступать в институт, другие мечтали учиться в техникуме, третьи — поехать куда-нибудь на комсомольскую стройку.

Нюська из деревни уезжать не собиралась — жалко мать оставлять одну. И Зяблика тоже жалко. Конечно, если бы мать захотела — они вместе могли бы уехать в город и поселиться у Нюськиного двоюродного брата.

Он не раз уже звал к себе Федосью — Нюськину мать, мол, дом свой, места хватит.

Федосья, отвечая на письмо, благодарила его за заботу, за приглашение, но покидать родной угол не собиралась, по-прежнему работала в своем совхозе; летом пасла коров, а зимой хозяйничала на скотнике.

Нюська с малолетства, почти с тех самых пор, как появился у них Зяблик, помогала матери на пастбище. Она помнит, как отец с матерью, нарядные и веселые, оживленно разговаривая, вели домой длинноногого пугливого жеребенка — правление совхоза вырешило Нюськиному отцу, как лучшему конюху, в награду за многолетнюю и безупречную работу.

Нюська семенила рядом с матерью, крепко держалась за ее руку и пряталась за мать, если жеребенок натягивал повод и уросливо закидывал голову.

Когда жеребенка ввели в ограду, Нюська торопливо взбежала на крыльцо и отсюда, из безопасного места, наблюдала, как он, норовисто выгнув шею, шарахался то в один, то в другой угол двора, затем останавливался, тонко и сипло ржал и снова бежал, подкидывая зад.

Отец растворил стойло, но жеребенка не загонял, ждал, когда освоится и сам зайдет. А он все метался по двору и вдруг неожиданно остановился перед Нюськой, да так близко, что она попятилась, собралась зареветь, но раздумала, внимательно на него посмотрела и сказала:

— Зяблик!..

Отец с матерью переглянулись, обрадовались. Отец подошел и начал ласково гладить жеребенка по короткой гривке, повторяя: «Зяблик! Зяблик! Вот он, наш Зяблик». После этого поманил его в угол двора, в приготовленное теплое и чистое стойло.

Однажды отец вывел Зяблика за ограду, позвал Нюську и, легко приподняв ее, усадил на спину Зяблику. Мать, прижав руки к груди и чуть подавшись вперед, испуганно, с тревогой наблюдала, как Зяблик недовольно замахал недлинным хвостом, норовисто замотал головой, упираясь передними ногами.

Отец, придерживая Нюську сбоку, похлопал жеребенка по спине, присвистнул и тронул за повод. Тот повернул голову, посмотрел, пошевелил острыми ушками и медленно пошел по деревенской травянистой дороге. Нюська, крепко вцепившись в гриву Зяблика, оторопело озиралась по сторонам. Ей казалось, что она забралась высоко-высоко, чуть не выше дома.

Дойдя до колодца, отец повернул Зяблика, возле дома ссадил Нюську, а жеребенка ласково похлопал по шее, приговаривая: «Вот молодец!.. Вот и молодец!..»

Нюська сбегала в дом, вернулась с куском хлеба и, остановившись на верхней ступеньке крыльца, протянула его Зяблику.

После, когда отец подсаживал Нюську на Зяблика, она, перебарывая страх, обвивала его шею руками и пускалась в недалекий путь. Они часто спускались к заброшенной мельнице, возле которой стоял огромный старый тополь. Веснами он вроде бы оживал, молодел даже и трепетал блестящим листом. А осенями, уронив лист, все больше кренился к воде и подрагивал на ветру голыми ветками. Мельница скрипела рассыхающимися бревнами.

Отец садился на старую, спиленную сваю, как на пенек, курил, заглядевшись на рябой камешник на дне мелкой журчистой речки. Нюська карабкалась на тополь, усаживалась в развилке могучих сучьев и, свесив ноги, наблюдала, как Зяблик медленно, большими глотками втягивал в себя студеную воду.

Однажды отца несколько дней не было дома. Мать украдкой плакала, вздыхала, а вечером, загнав стадо на место, долго стояла у ворот и глядела в дальний конец деревни, в ту сторону, куда уехал отец.

Приехал отец неулыбчивый, неразговорчивый, даже суровый, совсем не такой, каким привыкла видеть его Нюська…

Началась война. Отца призывали на фронт…

— Ну, Нюська, Зяблика оставляю тебе… Не обижай его, береги. — Отец прижал дочь к груди. Но она уперлась в него руками, отстранившись, удивленно, с недоверием посмотрела, затем, высвободившись из его рук, сползла на пол и убежала во двор, к Зяблику.

Она даже и мечтать не могла, что у нее когда-нибудь будет вот такой Зяблик, а отец взял и отдал его ей, Нюське! Навсегда!

Нюська подбежала к стойлу, забралась на высокий порог и стала глядеть на своего Зяблика сквозь редкую, из трех жердей, перегородку. Но тут послышались голоса. Из дому вышел отец, ссадил Нюську с порога, поцеловал в щеку и унес на крыльцо. Потом вывел Зяблика из стойла, запряг его. Выехал за ограду, подождал, пока усядутся на телеге мать и еще двое дяденек, притворил ворота, и, оставив Нюську с бабушкой-соседкой, они уехали.

Допоздна сидела Нюська на печке и боролась со сном — все ждала Зяблика — и когда заслышала его тоненькое ржанье, тут же заснула.

Проснулась она рано. В избе было тихо и очень светло от утреннего солнца. Мать лежала на кровати и беззвучно плакала. Нюська слезла с печи, прошлепала босыми ногами к кровати, забралась к матери под одеяло и, помолчав, тихо, почти шепотом спросила:

— Мама, а папе не жалко, что он отдал мне Зяблика? И тебе тоже не жалко? — Нюська вздохнула по-детски серьезно, погладила мать по щеке. — Я его любить буду, кормить… беречь… Если хочешь, возьми, покатайся! Мне ни капельки не жалко. Хочешь? — Нюська заглянула матери в глаза, снова погладила по щеке, уткнулась ей под мышку и затихла.

Однажды утром мать разбудила Нюську и сказала:

— Доченька, одевайся-ка. Сегодня на ближнем выгоне скот пасти стану, садись на Зяблика — вместе со мной поедешь. Там и поспишь, если захочешь, и на глазах будешь…

Нюська вскочила, хотела запрыгать от радости, но встретилась с озабоченным взглядом матери, быстро оделась и вместе с нею села за стол.

Мать — пастушка опытная, давно со скотом, и старалась, чтоб коровы хорошо поели да молока бы побольше давали. Днем, когда наступит самый зной, коровы, уже сытые, забредали в воду, пили, шумно фыркая, и отправлялись в угол загона, в тень, под старые липы, и там лежали, переваливая жвачку. Нюська, тоже сморившаяся от жары, скрывалась в шалаше.

Под вечер мать неторопливо, привычно направляла стадо на дорогу, чтобы гнать обратно.

И так, изо дня в день, они пасли совхозное стадо до самой осени, до той поры, пока Нюське не настало время идти в школу.

Похоронная на отца пришла на второй день весенних каникул.

В избе собралось много народу, мать отпаивали водой, а соседки уже судили-рядили, как теперь жить Федосье с дочерью. Из разговоров Нюська поняла, что многие считали: Зяблика нужно сдать в совхоз, а вместо него взять корову.

Ужаленная страхом, Нюська подбежала сначала к бесчувственно лежавшей матери, потом оглядела всех, схватила пальтишко и с диким, протестующим криком ринулась на улицу. Она дрожащими, суетливыми руками развела ворота, подвела Зяблика к крыльцу, к верхней ступеньке, привычно забралась коню на спину, тронула ногой в бок — и Зяблик направился по дороге в гору, где уже по-весеннему засинел лес. Одной рукой Нюська держалась за поводья, другой размазывала по щекам слезы и все говорила, говорила Зяблику о своем горе, говорила, что вот и папки не стало и что люди могут и его, Зяблика, отнять у нее… громко всхлипывала и все крепче прижималась к теплой шее коня.

Федосья отлежалась и опять пошла на работу — надо как-то жить дальше. Зяблик, запряженный в сани, недовольно озирался, подрагивал кожей и упрямо не двигался с места. Вместо маленькой, легкой Нюськи он почувствовал взрослого, требовательного человека, грубую упряжь — и противился этому. Федосья терпеливо понукала его, говорила ему добрые слова. Зяблик уступил, согласился, поднял морду, потряс головой, переступил с ноги на ногу, направился по дороге. И стали они возить сено, навоз, дрова на скотник, силос из ям.

Вечером, завидев возле дома знакомую фигурку, Зяблик радостно, переливчато ржал и прибавлял шагу.

Мать передавала Нюське поводья, трепала Зяблика по шее и уходила домой. Зяблик подламывал передние ноги, потом медленно опускал круп и ждал, когда девочка устроится в седле. Затем он так же осторожно поднимался, тряс головой, и они направлялись к реке, к старой мельнице.

Нюська, как и отец когда-то, сидела на спиленной свае, глядела на Зяблика, на продрогший старый тополь, на небо, высвеченное крупными звездами, слушала тишину и думала.

Зимою водопой из-за холода продолжался недолго. Зяблик, уткнув морду в темную воду, шумно глотал ее и, напившись, подходил к Нюське, останавливался, ждал, когда она сядет в седло, тронет его в бок и направит к дому.

Бабы поучали Федосью, мол, дело ли девке на лошади трястись день-деньской, лучше бы к хозяйству, к делу приучала, и все настойчивей советовали обменять жеребца на корову.

Федосья молча их слушала, согласно покачивала головой, но делала все по-своему — не знали они, что для Федосьи и для Нюськи — самая дорогая память о муже и отце, погибшем на войне, — Зяблик…

Девчонки-подружки хвастались иногда перед Нюськой обновками, выменянными в городе на молоко да на картошку. Нюська рассматривала, хвалила покупки, но не завидовала и не упрашивала мать купить и ей что-нибудь. Часто после этого Нюська забиралась на Зяблика, распускала будто в отместку подругам уже длинные, пушистые волосы, схожие цветом с гривой Зяблика, и они мчались по сжатым, далеко простирающимся полям. В это время она чувствовала себя такой счастливой, легкой, сильной и свободной, что ни на что на, свете не променяла бы свою свободу и своего Зяблика.

Нюська подросла, окрепла и казалась взрослее своих сверстниц на селе. Глядела на дочь Федосья, и сердце ее наливалось тихой грустью оттого, что отцу не довелось увидеть свою Нюську такою.

Училась Нюська хорошо.

В седьмом классе, перед весенними каникулами, ей предложили вступить в комсомол. Все, что требовалось, Нюська выучила, и все равно оробела, когда ее вызвали в кабинет секретаря, где за столом сидели молодые и серьезные парни и девушки.

Нюська обстоятельно отвечала на вопросы. А когда ее спросили, с кем она живет, не задумываясь ответила:

— С мамой и с Зябликом.

— Кто такой Зяблик?

— Лошадь.

Все засмеялись. Нюська, закусив губу, покраснела, собралась убежать из кабинета. Но секретарь быстро и недовольно что-то заговорил, смех умолк, оборвался.

В комсомол Нюську приняли.

Как-то Федосья-с Нюськой сидели за столом, пили чай. К ним зашел председатель сельсовета. Он долго разговаривал с матерью, спрашивал про здоровье, про жизнь, выпил чаю — за компанию, а перед тем как уйти сказал:

— Нюся, в городе курсы зоотехников открываются. Поступай. Учись. Специалистом станешь. Нам нужны…

Нюська с недоумением, вроде даже с обидой посмотрела на председателя сельсовета, перевела взгляд на мать, но ничего не сказала.

Федосья в раздумье погладила ладонью треснувшую на углах клеенку, вздохнула:

— Может, и правда так сделать надо, раз советуют хорошие люди. Я пока еще проворю, ты тем временем выучишься. Надеяться-то не на кого… И нас с Зябликом тебе же докармливать…

Нюська будто очнулась, быстро повернулась к матери, увидела на столе усталые ее руки, сдвинула брови, потупилась, что-то соображая, и через минуту уже решительно ответила:

— Ладно.

Когда Нюська уезжала ненадолго, только сдать экзамены — ей не было так тяжело, как сегодня.

…На станцию Нюська с матерью приехали задолго до прихода поезда. Остановились на задах небольшого, обшитого желтыми досками вокзала. Нюська уж не раз сбегала на линию, всматривалась в даль, откуда должен был появиться поезд.

Поезда пока не было. Нюська, облегченно переведя дух, быстро возвращалась, садилась рядом с матерью и от волнения не знала, о чем говорить, опасалась, что заговорит, не сдержится и расплачется, гладила ее по плечам, в глаза заглядывала. Посидев недолго, подбегала к Зяблику, ласково трепала его седую гриву, почесывала за большим чутким ухом.

Грустно и тревожно сегодня Нюське. Она снова сбегала на перрон и, не увидев поезда, успокоенная на время, опять вернулась к матери, но не успела сесть с нею рядом, как услышала грозный шум приближающегося состава. Она растерянно посмотрела на мать, на Зяблика.

Федосья, выпростав ухо из-под шали, тоже прислушалась, встретилась взглядом с дочерью и поднялась. Она зацепила вожжи за столб станционного палисадника, подняла чемодан и замерла в ожидании.

Состав, громыхнув вагонами, остановился. Нюська взяла из рук матери чемодан, поцеловала ее в зашелушившиеся обветренные губы, оглянулась на Зяблика, подбежала к нему, на мгновение приникла к его теплой шее и быстро направилась к вагону. У подножки задержалась, подождала, когда приблизится мать, снова притиснула ее к себе, постояла так с закрытыми глазами, затем легонько ее отстранила и скрылась в вагоне.

Федосья, незаметно от людей, мелко и торопливо перекрестила дочь, смахнула с ресниц слезы и стала заглядывать в ближнее вагонное окно.

— Мама! Живите с Зябликом, ну!.. Никому не отдавай!.. Не болей!.. Я буду писать… часто… Мама, а сколько лет лошади живут?..

Федосья не успела ответить дочери, кричавшей в узкую щель открытого вагонного окна, поезд тронулся, громыхнул и пошел…

Зяблик, оторопев от такого близкого и резкого шума, натянул вожжи и, словно чувствуя что-то неладное своим добрым лошадиным сердцем, поднял вверх голову, прижал уши и заржал тоскливо, хрипло, с болью и отчаянием.

Федосья в глубоком раздумье проводила взглядом поезд, подошла к подводе, еще постояла, села на телегу, свесив ноги, и тронула вожжи.

Зяблик скосил на нее печальный глаз, всхрапнул и пошел по дороге, прочь от незнакомого, железного шума.

Нюська, забравшись в самый угол купе, засунула руки в рукава зеленого суконного жакета и какое-то время сидела неподвижно. Но тут же встрепенулась, пододвинулась к окну и уставилась в него немигающими глазами.

За окном пробегали поля и перелески — знакомые и до боли близкие угодья Нюськиного совхоза. Дальше леса пошли гуще, темнее. Иногда они неожиданно кончались, и тогда открывалась даль, а в логу, на самом дне, поблескивал водою ручей…