Известие о стрельбе у драматического театра застало майора Девяткина в московской гостинице. Администратор вызвал его по внутреннему телефону, сообщив, что поступил срочный звонок из Воронежа. Из-за технической неполадки переключить звонок в номер не удалось, и Девяткину пришлось спуститься в вестибюль. Смущенно улыбаясь, администратор, пышногрудая женщина с гладко уложенной прической, протянула майору трубку, и он услышал взволнованный голос полковника Яценко.

— Немедленно возвращайся, — без предисловий отдал он приказ. — Чем быстрее, тем лучше.

— Что-то случилось? — поздоровавшись, осторожно осведомился Девяткин.

— Случилось! Ты как всегда оказался прав, сукин сын, — грубость полковника резанула ухо. — У нас перестрелка у драмтеатра, и это в день премьеры! Уверен, это твои молодчики.

Услышав о драмтеатре, майор Девяткин похолодел: его семья собиралась на премьеру! На какое-то время майор лишился дара речи, но профессионализм взял верх над паникой.

— Есть жертвы? — едва справляясь с волнением, спросил он полковника.

— А ты как думаешь? Четырнадцать убитых и еще черт знает сколько раненых. Выезжай первым же рейсом! — приказал полковник и бросил трубку.

Две минуты, которые показались майору вечностью, он стоял, прижимая трубку к уху. Из трубки неслись короткие гудки, оповещавшие о конце разговора, а майор все стоял и стоял, не в силах сосредоточиться на чем-либо. «Четырнадцать трупов. — Слова полковника отпечатались в мозгу, и с каждым утекающим мгновением он осознавал масштаб трагедии. — Четырнадцать трупов!»

— Простите, мне кажется, ваш собеседник закончил разговор, — пышногрудая администратор мягко тронула майора за плечо, чем вывела его из состояния транса.

— Да, точно, — вздрогнув, ответил он, но трубку не отдал. — Мне нужно сделать пару звонков. Не будете возражать, если я сделаю их отсюда?

Ответа администратора Девяткин не ждал. Он перегнулся через стойку и, подхватив телефонный аппарат, поднял его наверх.

— Как тут у вас звонить по межгороду? — осведомился он.

Администратор недовольно поджала губы, но, памятуя о том, что перед ней представитель власти, решила в спор не вступать.

— Диктуйте номер телефона, я наберу, — предложила она.

Первым делом майор позвонил домой. Трижды администратор пыталась соединить его с домашними, но трубку так никто и не снял. Смирившись с тщетностью попыток, майор позвонил на вокзал, узнать, когда ближайший рейс на Воронеж. Тут его тоже ждало разочарование: вечерний поезд ушел десять минут назад, а следующий ожидался только через сутки. Тогда он набрал номер телефона кассы авиалиний, и там ему сообщили, что до Воронежа он может долететь восьмичасовым рейсом с вылетом утром следующего дня, потратив на дорогу всего час против двенадцати часов по железной дороге. Перспектива провести в безделье всю ночь не слишком радовала, но это был лучший вариант, и Девяткин забронировал билет на самолет.

Покончив с бронью, он вернулся в номер, быстро упаковал чемодан и вновь связался с администратором, попросив возобновить попытки связаться с его домашними. До одиннадцати вечера ему так и не удалось дозвониться до жены, а ведь она вместе с тещей и детьми должна была сегодня быть там, где, как сообщил полковник, преступники открыли пальбу по мирным гражданам. И вот теперь ее нет дома, телефон не отвечает, и это может означать что угодно! Понимая, что уснуть ему вряд ли удастся, он все же лег в постель.

В одиннадцать десять телефон на прикроватной тумбочке зазвонил вновь. Администратор сонным голосом сообщила, что Девяткину поступил междугородний звонок, и быстро произвела нужные манипуляции, переведя звонок в номер. На этот раз, на радость администратору, никаких неполадок со связью не случилось. Услышав в трубке голос напарника, Девяткин чуть не прослезился от радости.

— Губанов, чертяка! Как же я рад тебя слышать, — выкрикнул всегда сдержанный Девяткин. — Что там у вас происходит? Я сижу тут как привязанный, до своих дозвониться не могу. И никакой информации.

— Не переживай, Саша, твои домочадцы в порядке, — начал с главного Губанов. — Света у своей матери вместе с детьми. Они не пострадали, даже всю шумиху не застали. Теща твоя почувствовала недомогание в конце последнего акта, и сразу после спектакля они в первых рядах ушли домой. Можно сказать, повезло.

— С тещей что? — У Девяткина отлегло от сердца. Главное, что они живы, а недомогание — дело десятое.

— Честно сказать, не знаю, — сообщил Губанов. — Светлана объясняла, но я не запомнил. Что-то с горлом или нечто подобное. Она ей ингаляции делает.

— Отек гортани, — догадался Девяткин. — У тещи хронический ларингит. Стоит чуть переохладиться, и горло закладывает так, что нечем дышать. Теперь всю ночь над паром дышать будет.

— Это опасно? — встревожился Губанов.

— Не опаснее перестрелки, — заметил Девяткин и сразу перешел к делу: — Давай, рассказывай, что произошло. Ты на месте происшествия был?

— Был, конечно. Там весь личный состав города был, — сообщил Губанов. — Я только что в отдел вернулся. Думаю, сегодня ни один из нас домой не уйдет. Я, конечно, не так давно в милиции служу, но могу ручаться: в Воронеже еще ни один опер такого не видел.

— Рассказывай, — приказал Девяткин.

Рассказ Губанова занял добрых двадцать минут. Еще десять он отвечал на вопросы майора, и только после этого они завершили разговор. В эту ночь поспать Девяткину не удалось, а в шесть утра за ним прибыла машина, чтобы доставить в аэропорт. Самолет вылетел точно в срок, и в десять утра майор прибыл в родной отдел. В кабинете его уже ждала в полном составе опергруппа. Капитан Губанов поприветствовал майора, осведомился, как прошел полет, но к делу приступить они не успели: позвонил дежурный по части и сообщил, что Девяткина срочно требует к себе полковник Яценко. Пришлось тому все отложить и поспешить в кабинет полковника.

— Ситуация скверная, майор, — не тратя время на приветствия, выдал полковник Яценко. — Вчера я вынужден был доложить о происшествии вышестоящему начальству, а ему, в свою очередь, пришлось доложить в Москву. Приказ оттуда пришел быстрее, чем ты долетел, и теперь это дело на особом контроле в Министерстве внутренних дел. Так что с этого момента обо всем, что делаешь ты и твоя команда, немедленно докладывать лично мне.

— Так это дело поручают нашему отделу? — уточнил Девяткин.

— Разумеется! Чего ради я стал бы перед тобой распинаться, — раздраженно проговорил Яценко. — Дело нужно раскрыть в кратчайшие сроки!

— Разрешите вопрос, товарищ полковник? — осторожно начал Девяткин.

— Ты еще с делом не ознакомился, а уже вопросами сыпешь? — Раздражение Яценко усилилось, он прекрасно знал, о чем сейчас пойдет речь, но тема была ему неприятна, вот он и злился.

— Я все еще считаю, что ограбление на проходной НИИ и налет в Левобережном районе — дело рук одной и той ж группы. — Сердитый вид полковника не заставил майора отступить. — Перестрелка у театра почти наверняка организована той же группой. В связи с этим прошу дать разрешение объединить эти три эпизода в одно производство.

— Майор, тебе мало перестрелки? Обязательно нужно усугублять? — взъярился полковник. — Нам и без того шеи намылят, если мы за короткий срок не посадим на скамью подсудимых тех, кто стрелял в мирных граждан у театра, а ты хочешь, чтобы я доложил в Москву, что эти молодчики терроризируют наш город не одну неделю, а мы и в ус не дуем?

— Товарищ полковник, расследовать эти три дела по отдельности будет большой ошибкой, — настаивал Девяткин.

— Большой ошибкой будет повесить на себя всех собак, майор. Вот что я называю ошибкой.

— При всем уважении, товарищ полковник, мы гораздо быстрее докопаемся до истины, если начнем расследование с самого начала. А началом деятельности этой банды в нашем городе я считаю нападение на прохожих, совершенное в Левобережном районе.

— Далось тебе это ограбление! Левобережные и без твоей помощи с ним справятся, — оборвал подчиненного полковник. — Тебе же следует сфокусироваться на перестрелке. Поимка стрелков — вот что для тебя должно быть первостепенной задачей, а не отлынивание и трата времени на банальную дворовую драку.

— Моя семья вчера была на премьере спектакля, — ровно, но твердо начал Девяткин, глядя прямо в глаза полковника. — Они были там все: моя жена, мои дети и теща. Я три часа пытался дозвониться до них после того, как узнал о стрельбе. Три часа я не знал, живы ли мои родные. Вы все еще думаете, что я пытаюсь пойти легким путем?

После слов майора раздражение и гнев полковника как рукой сняло. Он отвел глаза, чтобы не встречаться взглядом с майором. Помедлив, он спросил:

— Они в порядке?

— Они не пострадали, в том смысле, какой вы вкладываете в вопрос, — отстраненно проговорил майор. — Что касается душевного состояния… До настоящего момента я так и не успел поговорить ни с женой, ни с детьми, потому что сразу из аэропорта приехал на службу.

— Живы — уже хорошо, — заметил полковник.

— Я тоже так думаю, — понизив тон, согласился Девяткин.

— Так почему ты считаешь, что расследование тех дел ускорит поимку преступников? — как бы ставя точку в знак окончания щекотливой темы, полковник вернулся к прерванной беседе.

— Всю ночь я провел в поисках наиболее эффективного способа изловить преступников как можно скорее. — Девяткин также не горел желанием продолжать тему о родственниках. — И пришел к выводу: главное в этом деле — понять их цель. Для чего они совершают преступления?

— Разве это не очевидно? — полковник приподнял брови. — Эти выродки расстреляли толпу, а потом спокойно ходили и обчищали карманы тех, кого убили! Тебе что, не сообщили детали?

— Об этом мне известно, товарищ полковник, — ответил Девяткин. — Но разве перед нами типичная картина уличного налета, грабежа или даже разбойного нападения? Нет и еще раз нет! Преступники могли добиться того же результата вовсе без стрельбы. В случае ограбления у НИИ чрезмерная жестокость так же необъяснима, как и в случае нападения в Левобережном районе. Получается, что деньги для них не так важны.

— Хочешь сказать, мы имеем дело с психопатами, которые намеренно калечат людей? — полковник нахмурился.

— Вывод напрашивается сам собой, товарищ полковник, — пожав плечами, ответил Девяткин.

— Что ж, надеюсь, ты ошибаешься, — подумав, произнес полковник, — но резон в твоих выводах есть. Ладно, объединяй три дела в одно. И смотри в оба: каждое принятое тобой решение будет рассматриваться под микроскопом. А теперь иди.

Девяткин встал и направился к выходу. Уже в дверях полковник остановил его.

— Выбери время съездить к семье, — произнес он. — Думаю, один час погоды нам не сделает.

Девяткин кивнул и вышел. Вернувшись в кабинет, он застал оперативников за работой. Разложив на столах объемные стопки протоколов допросов, они пытались систематизировать сведения, собранные накануне вечером.

— Что, майор, досталось на орехи? — подмигнув, спросил Губанов.

— Еще и на мороженое осталось, — улыбнувшись старой шутке, ответил Девяткин. — Но в итоге стратегию мою одобрили.

— Повезло, — Губанов похлопал ладонью по стопке протоколов. — А мы тут разборкой занимаемся.

— Молодцы, — похвалил Девяткин. — Это все по вчерашнему инциденту?

— Да, товарищ майор, — отозвался лейтенант Червяченко. — Это лишь малая часть, свидетельские показания тех, кто был в состоянии говорить. — Понизив голос, будто стесняясь того, что собирается сказать, он добавил: — Паника была страшная, поэтому пользы от вчерашних показаний практически никакой. Да это и неудивительно: никто не мог предвидеть того, что случилось. Там был мой товарищ, старлей артиллерийских войск Егор Купчихин, вы его знаете, он как-то заходил к нам, когда его соседку обокрали. Так вот, даже он, насколько уж тренированный, и то признался, что, когда все началось, как полоумный по площади начал метаться. Не сразу сумел себя в руки взять. Говорит, и остальные вели себя не лучше.

— Точно, — поддержал его стажер Айбар Малгаджаров. — Моя подруга то же самое рассказывает. Она с сестрой на премьере была и, когда все началось, как раз из фойе выходила. Всего два шага от дверей успела сделать, когда эти уроды стрелять начали. Поначалу она даже не поняла, что случилось. Только стояла и наблюдала за тем, как люди, только что наслаждавшиеся приятным вечером, вдруг заметались во все стороны. Только когда увидела, как женщина в белом трикотажном платье вдруг дернулась и начала заваливаться на бок, а по груди у нее расползлось алое пятно, до нее дошло, что происходит. Она схватила за руку сестру и обратно в здание отволокла. Если бы не это, кто знает…

Слова Малгаджарова заставили присутствующих мысленным взором увидеть площадь перед театром, какой видела ее подруга Айбара. Майор подумал, что с этого дня жители Воронежа будут вспоминать премьеру спектакля не иначе как через призму случившегося.

— Думаю, у половины города кто-то из знакомых, друзей или родственников вчера был у театра, — прервал молчание капитан Губанов. — А еще я думаю, что уже сегодня нам будет нелегко отделить правду от вымысла. И чем больше времени пройдет с момента нападения, тем менее полезными станут показания очевидцев.

— Почему? — удивленно спросил Малгаджаров. — Мне кажется, все наоборот. Ночью люди успокоились, поняли, что опасность миновала, и смогут более вразумительно рассказать о нападавших.

— Наивный ты еще, Айбар, — улыбаясь, произнес Губанов. — Неопытный. Вот скажи, подруга твоя все тебе рассказала?

— Еще с вечера. Я ночевал у нее, — сообщил Малгаджаров и смутился, встретившись с ироничным взглядом капитана. — Не подумайте чего плохого, товарищ капитан, — поспешил реабилитироваться он. — Ася меня сама позвала, а вы сказали, что до утра я не понадоблюсь. У нее родители в Казахстан уехали, а после случившегося в пустой квартире, без мужчины, сами понимаете…

— Понимаю, Айбар, я все понимаю, — продолжая улыбаться, ответил Губанов. — То-то я смотрю, ты такой возбужденный заявился.

— Отстань от него, капитан, — вступился за стажера майор. — Парень поступил как настоящий мужчина: поддержал подругу в тяжелые времена, а ты зубоскалишь. А ты, Айбар, не обращай внимания на поддевки капитана. Пусть себе зубоскалит. В одном он прав: если мы хотим получить достоверные сведения о том, что видели свидетели, опросить их нужно как можно скорее. Дело в том, Айбар, что вскоре шок отступит и люди начнут делиться друг с другом впечатлениями. Да, им было страшно до ужаса, но страх пройдет, а желание поделиться с друзьями тем, что они пережили, окрепнет. Вот они и будут пересказывать друг другу то, что видели, слышали и чувствовали. И чем больше они будут говорить, чем больше будут слушать, тем быстрее их мозг начнет смешивать информацию. И через два-три дня рассказ обретет совсем иную форму, которая, по терминологии психологов, именуется общим сознанием. Невольно свидетели уже не смогут отличить то, что они видели и слышали сами, от того, что рассказывали им товарищи по несчастью. А теперь ответь, стажер, чем это грозит нам как оперативникам?

— Мы не сможем получить достоверную информацию? — с вопросительной интонацией произнес Малгаджаров.

— Это вопрос, стажер? — майор серьезно смотрел на Айбара.

— Н-нет… Нет, — неуверенно ответил Малгаджаров.

— Ладно, помогу тебе, салага, — сжалился Губанов. — В какой-то степени твой ответ верный, но не до конца сформулированный. Мы действительно не сможем получить достоверную информацию, но само по себе это не редкость. Мало кто из свидетелей помнит то, что произошло на самом деле. В лучшем случае половина из того, что они говорят, годится для работы. Рост, вес, цвет волос, во что одет или на какую сторону пробор в волосах — для нас это не столь существенно. Одежду преступник может сменить, для маскировки роста начать хромать или волосы расчесать на другую сторону, а то и вовсе их сбрить. Но когда свидетели начинают путать особые приметы — вот тут нам крышка. Понял, салага?

— Не особо, — честно признался Малгаджаров. Подначки Губанова ему не слишком нравились, но он искренне считал, что у того есть чему поучиться, и когда капитан начинал объяснять нюансы сыскной работы, тут уж Айбар слушал, что называется, в два уха. — Хотите сказать, что по прошествии времени свидетели забывают особые приметы?

— Нет, дружок, они не просто их забывают. Они начинают путать место, время и кому именно принадлежит та или иная примета, — наставительно произнес Губанов. — Впрочем, лучше я продемонстрирую это на живом примере. Так, так, где же это у нас…

Губанов порылся в бумагах, лежащих на столе. Достав три листа, он разложил их на столе перед Малгаджаровым.

— Вот тебе живой пример, — сообщил он и ткнул пальцем в первый лист. — Что ты тут видишь, стажер?

— Мужчина сорока — сорока пяти лет. Волосы с проседью. Над бровью белый шрам, — старательно прочитал Малгаджаров.

— А теперь смотри сюда, — приказал Губанов и подтолкнул к стажеру второй лист.

— Мужчина тридцати лет. Волосы русые. Над бровью шрам, — послушно прочитал Малгаджаров и поднял на Губанова недоумевающий взгляд. — Это что же получается… — начал он, но Губанов его остановил.

— Погоди, стажер, это еще не все. — Он убрал первые два листа и показал стажеру третий. — Читай, не стесняйся.

— Мужчина, возраст не определен. Цвет волос русый или шатен. Над бровью… — Малгаджаров остановился. — Что это? Снова шрам?

— Вот именно, — торжествующе произнес Губанов. — И что у нас выходит, стажер? Банда налетчиков, и у всех шрам над бровью? Или же свидетели что-то напутали? Возможно, шрам только у одного, но тогда у кого именно? У шатена, русого или седого? А может, шрама нет ни у кого, а свидетели лишь повторяют то, что услышали от собратьев по несчастью? И как нам вычислить, кто из них говорит правду?

— Об этом я как-то не подумал, — Малгаджаров с озадаченным видом покачал головой. — И что же теперь делать со всеми этими показаниями?

— Хороший вопрос, стажер. Очень хороший. — Губанов улыбался. — Так что же делать?

— Я в замешательстве, товарищ капитан, — честно признался Малгаждаров. — Нам что, вообще не стоит опрашивать свидетелей?

— Опрашивать, Малгаджаров. Обязательно опрашивать, — вступил в разговор Девяткин. — Чем больше людей мы опросим, тем лучше. А вот после того как будут опрошены все, садиться и штудировать протоколы.

— Но как нам узнать, у кого из нападавших шрам? — задал практический вопрос Малгаджаров.

— Может, и ни у кого, — хохотнул Губанов.

— Скорее всего, шрам все же есть, — игнорируя реплику капитана, заметил Девяткин. — Если восемьдесят процентов опрошенных, упомянувших про шрам, сходятся на том, что он был у седовласого, значит, у него он и есть.

— Так просто? — удивился Малгаджаров. — Тогда это простая арифметика.

— Не всегда все так просто, — охладил его пыл майор. — Бывает, что арифметика в нашем деле бессильна и полагаться стоит на интуицию или же на житейский опыт. — Помолчав, он добавил: — На сегодня уроков хватит. Пора приступать к работе. Докладывай, Губанов, что вы успели накопать?

Четыре часа оперативники работали с бумагами: разбирали протоколы опросов свидетелей, сопоставляли данные, изучали улики, рапорты криминалистов и судмедэкспертов. Они просмотрели данные дактилоскопических исследований, трасологические экспертизы следов обуви и оружия, просмотрели все имеющиеся фотоснимки площади с разных ракурсов. Когда закончили работу с собранными материалами, майор поставил перед каждым оперативником задачу на ближайшее время и распустил группу. Сам же отправился на доклад к полковнику Яценко.

У Яценко он пробыл чуть больше четверти часа: полковник хотел знать все подробности, а на это требовалось время. Покончив с формальностями, он вызвал служебную машину и попросил водителя отвезти его к театру. Дорога не заняла много времени, и к трем часам Девяткин уже выходил из автомобиля, припаркованного у центрального входа в парк.

Несмотря на то что с момента перестрелки прошло больше восемнадцати часов, на месте все еще работали криминалисты. Майор Девяткин поздоровался с патрульным, охраняющим вход на театральную площадь, отодвинул заградительный конус и прошел на охраняемую территорию. Визуально здесь все осталось неизменным. Все те же стройные клены, позолоченные осенними красками, те же вязы, суровые в своем темно-зеленом уборе. Все те же цветочные клумбы с бархатцами и геранью, кое-где увядшие, но все еще шикарные. Уютные скамейки, свежеокрашенные к новому театральному сезону в небесно-голубой цвет. Аккуратно побеленные бордюры, ограждающие центральную аллею. Все как всегда… если не считать меловых отметин, выделяющихся на фоне серого асфальта своей белизной там, где раньше лежали тела убитых.

— Здравия желаю, товарищ майор. — Увидев майора, еще один патрульный поспешил к Девяткину.

— Добрый день, Никитин, — поздоровался Девяткин.

Старшину Никитина Девяткин знал лично. Обычно тот находился на своем служебном месте заведующего оружейным складом в управлении и на места преступлений выезжал только при крайней необходимости. Сейчас был именно такой случай, поэтому присутствие Никитина майора не удивило.

— Приехали осмотреться? — осведомился Никитин. — А я тут за старшего у патруля. Следим, чтобы любопытные на площадь не совались.

— Много таких? — заранее зная ответ, спросил Девяткин.

— Хватает, — ответил Никитин. — Сейчас полегче, а утром такой наплыв зевак был! Думал, придется автоматчиков вызывать. И что за народ у нас такой? Знают ведь, что запретная зона, и все равно лезут. А журналисты? Вот ведь тоже странные субъекты. Их сограждане погибли, а им лишь бы сенсацию заполучить!

— Уверен, вы с задачей справились, — поддержал разговор Девяткин и переключился на то, что считал важнее: — Криминалисты скоро закончат?

— Понятия не имею, — пожал плечами Никитин. — Они уже всю землю здесь изрыли, каждый камень перевернули, каждую былинку в свои чемоданчики сложили, а все кружат, и кружат, и кружат… Досталось им, надо признать. Это вам не в комнате вещдоки собирать. Тут природа! Ветерок подул — и беги за былинкой до проезжей части. Но ребята стараются, надо отдать им должное. Приняли беду как свою. Это уже третья смена заступила. Первые, которые сразу после вызова приехали, до четырех утра работали. Им спецмашины с прожекторами пригоняли, чтобы они хоть что-то здесь разглядеть могли. Вторая смена с четырех утра до двух дня отработала. А эти всего час назад приехали. Вишь, как пылесосами орудуют? Говорю же, работают на совесть.

— Кто у них главный? — осведомился Девяткин.

— А вон, мужик в зеленой шапочке. Капитан Конюшкин из окружного бюро криминалистики, имени-отчества не знаю. — Старшина указал рукой на мужчину, склонившегося над урной, и, понизив голос до шепота, добавил: — Он здесь со вчерашнего вечера. Даже перекусить не отходил. Хоть вы бы ему сказали, что пора передохнуть, товарищ майор. Так ведь и до истощения недолго.

— Спасибо за информацию, старшина, — поблагодарил Девяткин и направился к Конюшкину.

Когда Девяткин поравнялся с криминалистом, тот выпрямился и вопросительно взглянул на майора. Капитан Конюшкин оказался невероятно высок, что было непривычно для высокорослого Девяткина. Сам под метр девяносто, он был на полголовы ниже криминалиста. Лицо Конюшкина осунулось от недосыпа, но взгляд оставался внимательным. В спортивной шапочке, черной водолазке с высоким воротом и черных брюках он был похож скорее на спортсмена, чем на сотрудника криминалистической лаборатории. Длинные пальцы пианиста, облаченные в медицинские перчатки, проворно упаковывали в бумажный пакет для вещдоков какой-то мелкий предмет, пока глаза внимательно изучали Девяткина.

— Здравия желаю, — поздоровался Девяткин. — Капитан Конюшкин?

— Так точно, — криминалист кивнул, подтверждая слова Девяткина. — Простите, не могу ответить тем же. С кем имею честь?

— Майор Девяткин, уголовный розыск, — представился майор.

— Полагаю, вы из управления? — догадался Конюшкин.

— Все верно. Это дело поручили моему отделу, — подтвердил Девяткин. — Говорят, вы здесь со вчерашнего дня?

— Кто говорит? — Конюшкин нахмурился.

— Неважно. — Девяткин решил не развивать тему, неприятную криминалисту. — Что-то стоящее удалось обнаружить?

— Не думаю, — Конюшкин вздохнул. — Пока все, что нам удалось собрать, относится к разряду мусора. На данном этапе по-другому и не бывает. Окурки, фантики от конфет, проездные билеты — вот основной улов криминалиста, если речь идет об осмотре места преступления, находящегося на улице. В городе и так не слишком чисто, а тут еще ветер «помогает».

— Да уж, с ветром нам особенно не повезло, — согласился Девяткин. Эту тему они уже обсуждали с оперативниками, сетуя на то, что с восьми утра на город со стороны Воронежского водохранилища подул сильный ветер и это не могло не отразиться на сборе улик.

— Ничего, основную работу мы закончили еще до восьми, — утешил криминалист и неожиданно для себя признался: — Сейчас мы работаем скорее для очистки совести, чем в надежде отыскать что-то полезное для следствия. Такое зверство даже нам, криминалистам, в новинку, поэтому и стараемся хоть чем-то помочь в розыске преступников. У вас наверняка никаких зацепок?

Вопрос прозвучал скорее как утверждение, но Девяткин все равно ответил:

— Вы правы, пока у нас никаких зацепок нет, но расследование только-только началось, и мы надеемся на успех.

— Что ж, удачи вам, товарищ майор. Пожалуй, мне пора возвращаться к прерванному занятию, — Конюшкин махнул рукой, указывая на урну. — Приятно было пообщаться.

Конюшкин вновь склонился над урной, и Девяткин вынужден был отойти. В голове его роилась масса вопросов, но адресовать их нужно было не криминалисту. Как преступники попали на площадь? Использовали ли они для этого личный транспорт? Если да, то где припарковались и могли ли оставить там улики? Как вышло, что ни один патрульный милиционер, дежуривший в тот вечер у театра, не заметил людей с оружием? Выбирали ли они жертв или стреляли наугад? И главный вопрос: можно ли было предотвратить бойню? Существует ли вероятность, что преступники попытаются повторить то, что произошло у театра, вновь? Можно ли предугадать ход их мыслей?

Пока мозг терзался сложными моральными вопросами, глаза майора впитывали общую картину, раскладывали на части и анализировали, анализировали, анализировали…

Выйдя из парка, он обошел территорию, примыкающую к театру, по всему периметру. Двигаясь вдоль проезжей части, он внимательно приглядывался к тому, что видел, и пытался поставить себя на место преступников. Если бы ему вздумалось совершить налет на толпу праздно прогуливающихся горожан, с какой стороны он бы подошел к площади? В центральный вход он бы однозначно не сунулся: согласно составленному стажером плану местности, там весь вечер дежурил патруль в количестве двух патрульных милиционеров и трех членов из добровольной народной дружины. На территории театра патрулировали еще две бригады ДНД, но уже без сопровождения патрульных. Эти бригады вызвали скорее для того, чтобы показать горожанам, насколько бдительна милиция. Вот и показали!

Помимо главного входа к театру можно было попасть еще двумя способами: через парк, воспользовавшись боковой калиткой, и с улицы Театральной, куда выходила задняя стена театра. Как таковой калитки со стороны Театральной улицы не существовало. Ее заменяла арка из зеленых насаждений. Кустарник разросся в обе стороны от арки, но каждый житель Воронежа знал, что в этой живой изгороди имеется несколько проходов. Ими пользовались те, кто хотел сократить путь до проспекта Революции, не желая идти в обход по улице Карла Маркса или Театральной. Так почему бы преступникам не выбрать этот путь?

Подумав, Девяткин решил проверить свою теорию. Он обошел здание театра с тыла и начал осматривать изгородь из кустарника. Пройдя ее от начала до конца, он насчитал пять проходов, не считая основной арки, облагороженной силами садовников. «Если вдуматься, это идеальный вариант, — решил он. — Никакого патруля, никаких лишних глаз, ведь разряженные зрители вряд ли полезут через колючий кустарник. И свободный выход к автодороге с массой отличных мест для того, чтобы оставить машину».

Он прошел через арку и оказался на улице Театральной. Проезжая часть шла в обе стороны, здесь действовало двустороннее движение и имелся всего один светофор на пересечении с улицей Карла Маркса. Действовал он в ручном режиме, то есть красный свет загорался лишь тогда, когда на тротуаре появлялся пешеход и нажимал кнопку, расположенную на столбе. Вдоль проезжей части стояли обычные жилые дома в два-четыре этажа дореволюционной и сталинской застройки. Центр города все еще сохранял свой исторический вид, и многоэтажные застройки сюда не добрались.

Осмотревшись, Девяткин заприметил газетный киоск «Союзпечать», отстоящий от перекрестка на расстоянии двух домов. Туда он и направился. Киоскер, тучная дама лет шестидесяти пяти, с химической завивкой вроде «овечьих» кудряшек, удивленно уставилась на удостоверение, которое майор просунул в окошко.

— Милиция? — испуганно прошептала она, переводя взгляд на майора. — Зачем милиция?

— Добрый день, гражданка, — чуть строже, чем собирался, произнес Девяткин. — Вы слышали о том, что произошло вчера на площади у театра?

— Конечно, слышала. — Женщина стянула края кофты на груди и нервно сглотнула. — Я чуть в обморок не упала, когда узнала. Как подумаю…

— Как ваше имя, гражданка? — поинтересовался Девяткин.

— Рябушенко я. Зинаида Павловна, — представилась женщина.

— Скажите, Зинаида Павловна, вы вчера работали?

— Да. Моя смена всю неделю. Мы с напарницей делим рабочие дни по семь дней. Так удобнее. Неделю работаешь с семи до семи, а вторую неделю отдыхаешь, — скороговоркой проговорила женщина. — Так-то мы должны сменяться день в первую, день во вторую, но начальство не запрещает менять график. А что, разве это преступление?

— Нет, конечно. Вы не волнуйтесь, Зинаида Павловна, к вашей работе у милиции нет никаких претензий, — заверил Девяткин. — Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов относительно вчерашнего вечера.

— Так я же отсюда ничего не видела, — с глупым видом моргая, заявила женщина.

— Это я понимаю, — терпеливо проговорил Девяткин. — Зато вы могли видеть много другого. Например, какие автомобили парковались вдоль дороги вечером. Вы ведь были здесь вчера до семи вечера, верно?

— Даже дольше. — Поняв, что ее ни в чем не обвиняют, женщина расслабилась и стала более разговорчивой. — В честь премьеры начальница, Галина Станиславовна, попросила не закрывать киоск до девяти. Знаете, как оно бывает: выходят люди из театра все довольные, умиротворенные, ну и заглядывают к нам в киоск, чтобы прессу прикупить или ребятишкам безделушки. У нас и пузыри мыльные есть, и шарики воздушные, не говоря уже об открытках, календариках и значках. Знаете, на той неделе к нам новый завоз товара был, целая коллекция календариков на тематику советских мультфильмов. Девочки их очень уж любят. А для ребятни значки латунные с лаковым обливом. Тут и города-герои, и спортивная тематика присутствует…

— Зинаида Павловна, все это замечательно, но меня интересует другое, — остановил ее Девяткин. — Расскажите лучше про автомобили. Много их стояло вдоль дороги перед началом спектакля?

— Да кто же их знает? Я в машинах не разбираюсь, да и по мне так лучше бы их вообще не было. Стоят, пыхтят своими трубами, вонь несусветная. Вот раньше мы обходились без этих пукалок, и ничего. Я так вам скажу: от машин одни проблемы.

— И все же попытайтесь вспомнить, — попросил Девяткин и добавил: — Это очень важно!

— Да, да, я понимаю, — закивала киоскер. — Это же такая трагедия! И для тех, кто умер, и для тех, кто в живых остался. Думаю, для живых даже хуже. Покойнику что! Ему уже все равно, умер себе и лежи спокойно. А родственникам каково? Они-то живы и все чувствуют.

— Зинаида Павловна, постарайтесь не отвлекаться, — теряя терпение, произнес Девяткин. — Как вы верно подметили, погибли люди. И от ваших показаний зависит, сумеем ли мы поймать убийц.

— Ох! Простите! Я просто еще никогда не попадала в такую ситуацию, — смущенно произнесла Зинаида Павловна. — Поверьте, я хочу помочь. Очень хочу.

— Тогда сделайте то, о чем я вас прошу.

— Конечно, конечно, я все сделаю, — заверила киоскер и тут же добавила: — А о чем вы просите?

— Автомобили, — напомнил Девяткин.

— О, да! Автомобили. — Она вдруг крепко зажмурилась, посидела так пару секунд и, вновь открыв глаза, объяснила: — Знаете, мне лучше думается с закрытыми глазами. Вы не против?

— Как вам угодно, — обреченно произнес Девяткин. Он уже понял, что с этим свидетелем еще хлебнет лиха.

А киоскер, довольная одобрением майора, снова зажмурилась и начала раскачиваться из стороны в сторону. Так прошло не меньше двух минут. Затем киоскер открыла глаза и заявила:

— Вчера машин было гораздо больше, чем обычно, — и замолчала.

— И это все? — опешил Девяткин. — Все, что вы можете вспомнить?

— Ну, да, — Зинаида Павловна кивнула.

— Да. Негусто, — протянул Девяткин.

— Что поделать. Я предупреждала, что не разбираюсь в машинах, — напомнила Зинаида Павловна и продолжила как ни в чем не бывало: — В дни спектакля на нашей улице всегда стоят машин десять. Еще такси подъезжают, но эти не стоят. Приехали и уехали. Таксистов бывает много, они к нам в киоск за сигаретами ныряют. Высадят пассажиров, забегут к нам, возьмут пачку «Примы» или «Космоса» и снова в машину. Вот от них, скажу я вам, настоящее столпотворение на дороге. А уж перед центральным входом и подавно. Хорошо еще, мой киоск стоит на Театральной, а то бы задохнулась я от выхлопных газов.

Девяткин смотрел на киоскера с невольным восхищением. «Таксисты! И как мне самому не пришла в голову такая простая мысль, — удивленно подумал он. — Ведь они видят и слышат гораздо больше, чем простые смертные. Нужно срочно опросить таксистов». А Зинаида Павловна, ободренная молчанием майора, продолжала вещать:

— Я их называю «дымовыми покупателями». Ну, знаете, потому что сигаретами дымят как паровозы. Смешно, правда? А один, так и вовсе сигарету изо рта не выпускает. Только колеса остановятся, он из машины быстрее пассажиров выскакивает и за отраву свою хватается. Надымится вдоволь, потом только заказ от диспетчера принимает. Не представляю, как пассажиры это терпят! Я ему вчера так прямо и сказала: доведут тебя твои привычки, Силыч, доведут! Не до инфаркта, так до увольнения. А он три пачки «Дымка» взял, деньги мне бросил, а сам смеется. Ну, я, как положено, сдачу отсчитала, и прежде чем ему отдать, снова за свое. Бросай, говорю, Силыч, свою привычку. А он знай свое, зубоскалит. Я ведь не просто так его на путь истинный наставить хочу, хоть мне и невыгодно постоянного покупателя терять. Не далее как вчера он из-за своего нрава с человеком сцепился. Хорошо, что того дружок увел, а то бы переехал он его на своем драндулете. Как пить дать переехал.

— Насколько я понял из вашего рассказа, Силыч — это таксист? — заинтересовался Девяткин.

— Да, так я и сказала, — подтвердила Зинаида Павловна. — Я в киоске лет десять работаю, так Силыч все десять лет у меня сигареты покупает. Дорогие не берет, потому что в день по три пачки выкуривает. Сам мне хвастался.

— И вчера он с кем-то поругался. — Девяткин вернул разговор в интересующее его русло. — Не могли бы вы рассказать об этом инциденте поподробнее?

— Да чего там рассказывать, — отмахнулась Зинаида Павловна, которой эта тема казалась неинтересной. — Сцепился с мужиком, и все.

— И все же расскажите, — мягко попросил Девяткин.

— Ладно, раз вам так хочется. — Под ласковым взором майора киоскер растаяла. — Вчера Силыч раза три к театру приезжал. Привозил театралов из тех, кому неохота свои наряды в автобусе пачкать. Третий раз прям перед самым началом спектакля прикатил. Пассажиры из машины как ужаленные выскочили, даже не поблагодарили Силыча. Это он сам, когда за сигаретами подошел, сказал. Народ, говорит, неблагодарный пошел. Я, говорит, ради них три раза на красный проскочил, чтобы они на спектакль не опоздали, а они даже спасибо не сказали.

Договорив фразу, Зинаида Павловна прикрыла рот рукой и виновато проблеяла:

— Ох, это я, наверное, напрасно рассказала? Про красный свет. Но вы ведь не станете за это Силыча преследовать? Вы ведь не из ГАИ, вам дорожные нарушения неинтересны?

— Я не из госавтоинспекции, — соглашаясь, кивнул Девяткин. — Пусть вас этот вопрос не волнует. Продолжайте, Зинаида Павловна.

— Вот и хорошо. А то мне как-то неловко стало. Силыч мне как своему человеку пожаловался, а я взяла и милиционеру все выложила, — все еще сомневаясь, произнесла Зинаида Павловна.

— Дело прошлое, — махнул рукой Девяткин. — Расскажите про ссору, а насчет нарушений правил дорожного движения пусть у дорожных инспекторов голова болит.

— Так я и рассказываю, — Зинаида Павловна замешкалась. — На чем я остановилась?

— Силыч купил сигареты, вы выдали ему сдачу, — напомнил Девяткин.

— Ну да. Сдачу ему отдала. Две копейки сдачи — пустяк, но и они карман не трут. Верно?

— Ближе к делу, Зинаида Павловна, — поторопил Девяткин.

— Спешу, как могу, — Зинаида Павловна в очередной раз закрыла глаза, пытаясь мысленно восстановить ход событий. — Значит так: сигареты Силыч забрал. Две пачки в карман сунул, а третью на ходу распаковывать начал. По сторонам-то не смотрел, ну и наскочил на мужика. Тот как раз из машины вылезал. Мужик разозлился. Оттолкнул Силыча, да так сильно, что тот чуть не упал. А Силыч, знаете ли, тоже не из смиренных. Равновесие восстановил и на того мужика попер. Ты, говорит, чего руки распускаешь, хочешь, чтобы я тебе их вырвал? А мужик тот тоже, видать, нервный. Смотри, говорит, чтобы я тебе вместе с руками язык не укоротил. Ну, слово за слово, я вижу, конфликт назревает. Высунула голову из двери и кричу: убирайтесь отсюда, а то милицию вызову. И свисток в рот засунула, чтобы они видели: настрой у меня серьезный. Я всегда с собой свисток ношу. На всякий случай.

— И что было дальше? — вновь поторопил Девяткин.

— А ничего. Из машины еще один мужик вылез и увел товарища. А Силыч в такси сел и уехал, — пожав плечами, закончила киоскер.

— Зинаида Павловна, вы сможете описать тех двоих? — спросил Девяткин.

— Да кто его знает? Может, если хорошенько подумать, — киоскер с сомнением покачала головой. — Но не уверена. Это ведь рассказывать долго, а произошло все очень быстро… А зачем они вам? В театр вроде они не ходили. Минуты три машина их постояла и отъехала.

— На всякий случай, — ответил Девяткин. — В нашем деле никогда не угадаешь, где прорыва ждать. Скажите, вы сегодня последний день работаете?

— Все верно, последний, — подтвердила киоскер. — Завтра сменщица заступает, а я всю неделю отдыхать буду.

— Не сочтите за труд, придите завтра в управление, — попросил Девяткин. — Пообщаетесь с нашим художником, опишете ему тех двоих, а он портрет составит.

— Ну, не знаю, — в голосе Зинаиды Павловны зазвучало сомнение. — Мне на дачу ехать нужно. Землю копать, листву убирать. Осенью на огороде работы невпроворот.

— Ради благого дела можно огородные дела и отложить, ведь так, Зинаида Павловна? — Девяткин решил воззвать к чувству долга киоскера. — Кто знает, вдруг эти двое причастны к тому, что произошло вчера у театра?

— Ох, батюшки! — ахнула Зинаида Павловна и вновь стянула кофту на груди, как бы отгораживая себя от дурного. — Ну, если так, ладно. Приду завтра в это ваше управление. А огород подождет.

— Вот и отлично! — обрадовался Девяткин. — Если дадите листок бумаги и чем записать, я напишу вам адрес.

— Этого добра у меня полно.

Зинаида Павловна взяла с полки ученическую тетрадь и красный карандаш. Протянув их майору, она дождалась, когда тот напишет адрес, и забрала тетрадь.

— Итак, приходите завтра к девяти утра, — возвращая карандаш, произнес Девяткин. — Обратитесь к дежурному, скажете, что пришли по поручению майора Девяткина. Он проводит вас к художнику. Заранее большое спасибо за помощь!

— А как иначе? В одной стране живем, — воодушевленно заметила Зинаида Павловна. — Надеюсь, вы поймаете этих гадов.