Утро среды майор Девяткин начал с посещения Первой городской больницы. Приехал он туда еще до восьми утра, прекрасно понимая, что в такую рань вряд ли застанет кого-то из администрации на месте. И все же поехал, просто не мог усидеть на месте. По большому счету в его личном присутствии не было никакой необходимости, так как справиться о состоянии пострадавших мог любой из его подчиненных. Пошли он в больницу стажера Малгаджарова, результат был бы тот же, и когда его супруга, поднявшись вместе с ним в шесть утра и собирая нехитрый завтрак, состоявший из вчерашних макарон и куска поджаренной колбасы, принялась ворчать о том, что его положение позволяет майору делегировать полномочия, возразить ему было нечего.

Теперь же, сидя в узком больничном коридоре, пропахшем антисептиком и хлоркой, он размышлял над тем, так ли уж приятно быть начальником среднего звена, иметь подчиненных и нести ответственность за принятые решения. Когда-то в далекой юности его представления о том, что значит быть начальником, быть главным, носили скорее утопический характер. Ведь как он себе это представлял? Сиди себе в уютном кабинете и бумажки подписывай. Никто тобой не командует, никто не поучает. А нет желания в кабинете сидеть, так иди расследуй убийства, гоняйся за преступниками. Почему бы и нет? Как говорится, своя рука владыка. И только теперь, получив кабинет, подчиненных и большую звезду на погоны, он осознал простую истину: насколько большим начальником ты бы ни стал, всегда найдется тот, кто выше тебя по званию, старше по возрасту или главнее по должности. Такова проза жизни. Над тобой всегда будет стоять тот, кто станет поучать, командовать и рушить твои планы.

Он был недоволен тем, как складывались обстоятельства. Вчера, после посещения места преступления, он отправился прямиком к заместителю начальника управления по уголовным делам, полковнику Яценко. Будучи майором, Девяткин вот уже полгода занимал должность начальника областного отдела УР и для соответствия звания должности должен был со дня на день получить повышение до подполковника. Между ним и Яценко не было промежуточных инстанций, так что майор и его люди входили в подчинение к Яценко. Входя в кабинет полковника, Девяткин и представить себе не мог, чем обернется его визит. Да и как он мог предположить то, что его там ожидало. Он ведь шел не с личной проблемой и не ради того, чтобы выхлопотать себе какие-то поблажки. Он имел намерение взять на себя расследование жестокого убийства, и даже не одного, а целых двух. За такие дела многие брались неохотно, а избавиться от возможного «висяка» желал любой начальник. Так как же он мог предположить, что полковник Яценко на его просьбу отреагирует негативно?

А он не просто негативно отреагировал, он отказал Девяткину в просьбе, причем в весьма категоричной форме. И все потому, что майору, видите ли, не позднее следующего дня нужно было ехать с докладом о состоянии преступности в Воронежской области в Москву! Решение это было спущено «сверху», и кандидатура Девяткина одобрена еще месяц назад. Начальство мотивировало выбор тем, что молодой начальник будет выгодно смотреться на фоне более маститых представителей других областей, а это, в свою очередь, покажет всю область в выгодном свете. Яценко так прямо и сказал: эта поездка полезна для твоей карьеры в частности и для всего управления в целом. Как будто ему есть дело до того, как воронежские оперативники будут выглядеть в глазах московских коллег!

Если честно, он, конечно, тоже погорячился, когда высказал столь крамольную мысль вслух, но разве правда не на его стороне? Разве в сложившихся обстоятельствах есть что-то более важное, чем поимка преступников, отправивших на тот свет уже троих горожан? Лично он, майор милиции Александр Девяткин, так не считал, хотя говорить об этом вышестоящему начальству было не слишком корректно. Спор Девяткин проиграл и ушел из кабинета полковника злой и разочарованный.

Остаток дня он провел в кабинете, разбирая бумаги, которые давно требовали его внимания, но до которых постоянно не доходили руки. Домой ушел ровно в шесть и весь вечер просидел у телевизора, глядя в голубой экран, но не воспринимая исходящую из него информацию. Спать лег рано, так и не найдя выхода из сложившегося положения, а наутро проснулся с готовым решением: пусть он и не сможет заняться расследованием в полной мере, но до полудня, пока не придет время ехать на вокзал, он волен распоряжаться личным временем по своему усмотрению. Вот он и распорядится: поедет в больницу и попытается пообщаться с пострадавшими.

Теперь же, сидя в коридоре Первой городской больницы, у дверей кабинета главврача, он размышлял о том, успеет ли что-то предпринять, если разговор с пострадавшими принесет свои плоды. Ожидание затягивалось: стрелки часов приближались к девяти утра, и коридоры больницы постепенно оживали, а двери кабинета все еще оставались закрытыми. Когда терпение майора подошло к концу и он встал, намереваясь добиться встречи с пострадавшими немедленно, в конце коридора возникло какое-то оживление. Выждав минуту, майор увидел, что в коридор вышел высокий мужчина в строгом костюме, при галстуке и в до блеска начищенных ботинках. Вокруг него суетилась группа, состоящая из мужчин и женщин. Они наперебой совали мужчине в костюме какие-то бумаги, сыпали медицинскими терминами и вообще всеми силами боролись за его внимание. Девяткин понял, что это и есть главврач, и решительно двинулся ему навстречу.

— Доброе утро. Майор Девяткин, уголовный розыск, — поравнявшись с процессией, громко и властно произнес майор. Он намеренно представился именно так, по опыту зная, что слово «уголовный» привлекает внимание всех людей без исключения и заставляет их волноваться. В данный момент он этого и добивался: внимания главврача и беспокойства его подчиненных.

— Утро доброе, — за всех поприветствовал его главврач. — Васильев Николай Николаевич, заведующий хирургическим отделением. Чем могу быть полезен представителю правопорядка?

— Вчера к вам привезли пострадавших с улицы Старых Большевиков, — начал Девяткин. — Хотел узнать, каково их состояние.

— Ради этого не стоило приезжать, — заметил главврач. — Можно было просто позвонить, дежурный администратор сообщила бы вам все, что нужно.

— Ну, раз уж я уже здесь, не могли бы вы просветить меня в этом вопросе? — попросил Девяткин.

— Думаю, нам лучше поговорить в кабинете, — заметил главврач и, повернувшись к сопровождающим его врачам, объявил: — На сегодня все. Остальные вопросы решим завтра на планерке. Прошу не опаздывать.

— Но как же, Николай Николаевич, — воспротивилась женщина в белом медицинском халате и со стетоскопом на шее. — Мы же еще не решили, что делать с южным крылом!

— У кого остались экстренные вопросы — прошу оставить их в письменном виде у моей помощницы, — отмел все возражения главврач, после чего решительно зашагал к кабинету.

Свита последовать за ним не посмела, лишь майор Девяткин, виновато улыбнувшись, поспешил за хирургом. Главврач вынул из кармана ключ, открыл замок и пригласил майора внутрь. Кабинет главврача представлял собой скромное, но функциональное пространство, типичное для советского медицинского работника: стандартная мебель, потертый паркет, окно с деревянными рамами, выходящее на больничный двор.

Стены, выкрашенные масляной краской светло-зеленого цвета, украшали плакаты на медицинскую тематику. Массивный письменный стол, отделанный лакированным шпоном, заваленный историями болезни в серых папках с надписями от руки, над ним портрет Ленина. На тумбочке возле стола радиоприемник «ВЭФ» и настольная лампа с зеленым плафоном, по неизвестной майору причине убранная с рабочего стола. На подоконнике кактус в жестяной банке из-под яблочного пюре и стопка свежих медицинских газет, а поверх стопки более маститое издание, журнал «Вестник хирургии». В углу примостился старенький диван, обитый дерматином. На стене над ним — дипломы на имя главврача, орден Отечественной войны и график операций, нацарапанный мелом на фанерной доске.

— Вот так и живем: скромно, но со вкусом, — перехватив внимательный взгляд майора, пошутил главврач. — Присаживайтесь. Как, вы сказали, вас зовут?

— Девяткин Александр Евгеньевич, — представился майор, устраиваясь на жестком стуле с высокой спинкой.

— Могу я обращаться к вам по имени-отчеству? — поинтересовался главврач. — Или лучше «товарищ майор»?

— Как вам будет удобнее, — позволил Девяткин. — Так вы в курсе состояния пострадавших?

— Разумеется, — главврач энергично кивнул. — Как ведущий хирург и заведующий отделением экстренной хирургии я обязан держать подобные дела под контролем. Но здесь речь не только о контроле и обязанностях. Вчера я оперировал одного из пациентов, которые вас интересуют.

— Вот как? Это замечательно, — почему-то обрадовался Девяткин. — Кого именно?

— Здражевского. Его состояние вызывало большие опасения, поэтому я принял решение лично провести операцию. Второго, Фурманова, оперировал не менее квалифицированный хирург из нашего штата. — Во время разговора главврач то и дело перекладывал папки, лежавшие на столе. Руки его постоянно находились в движении, и это создавало не слишком хорошее впечатление.

— Вы нервничаете? — в лоб спросил майор.

— Почему вы так решили? — не слишком удивившись, спросил главврач.

— Ваши руки, — пояснил майор. — Вы не находите им места, а такое происходит по двум причинам: либо у вас неврологическое расстройство, из-за которого у человека возникает непреодолимая потребность двигаться, либо вы находитесь в состоянии нервозности от страха, неуверенности или тревоги. Предположить, что ведущий хирург страдает от неврологического расстройства сложно, поэтому остается всего одна причина для подобного поведения… Итак, спрашиваю второй раз: Николай Николаевич, вы нервничаете?

Главврач улыбнулся, руки его почти сразу расслабились и спокойно легли на столешницу. Глядя майору в глаза, он произнес:

— Признаться, Александр Евгеньевич, не ожидал услышать из уст сотрудника милиции столь точную характеристику нервозных состояний. Кто-то из ваших родственников причастен к медицине?

— Сестра жены, — улыбнувшись в ответ, признался Девяткин. — Только она еще учится. Знаете, совершенно неожиданно в тридцать лет она решила сменить профессию и поступила в медицинский институт. Не так давно она сдавала курс неврологических расстройств.

— Теперь все прояснилось. — Главврач откинулся на спинку стула и произнес: — Что ж, должен признаться: насчет волнения вы угадали. Я действительно нервничаю, и довольно сильно. Хотите знать почему?

— Не хотел бы — не спрашивал, — ответил Девяткин.

— Дело в вашем визите, Александр Евгеньевич, — честно ответил главврач. — Мое отделение не так часто принимает в своих стенах жертв насильственных действий. Не стану скрывать, поножовщины у нас хватает, но почти все случаи относятся к травмам бытового порядка и совершаются в состоянии алкогольного опьянения. Муж с женой не поладили, телевизор во время трансляции футбольного матча не поделили. Друзья-приятели перебрали лишнего, зацепились слово за слово, и спор перерос в пьяную драку. Армейские товарищи влюбились в одну и ту же девушку и на фоне ревности порезали друг друга. Вот как в нашей больнице выглядят классические жертвы ножевых ранений.

— Так вас заставил нервничать характер травм, полученных пострадавшими? — слегка удивился Девяткин.

— Не совсем так, — главврач тщательно подбирал слова. — Дело не в самих травмах, хотя и это, конечно, выбивает из колеи. Дело в том, что не прошло и суток, а на пороге моего кабинета уже появился представитель правоохранительных органов, да еще не лейтенант на посылках, а целый майор уголовного розыска. Такое нечасто происходит и невольно выбивает из колеи. Вы со мной согласны?

— Не понимаю, чем мой визит мог выбить вас из колеи, — сказал Девяткин. — Вы выполняете свою работу, я — свою, вот и все.

— Так-то оно так, да только… Впрочем, к делу это отношения не имеет. Вы ведь хотели узнать, каковы прогнозы на выздоровление пациентов Здражевского и Фурманова. Так вот, прогнозы неутешительны. Оба потеряли слишком большой объем крови ввиду многочисленных травм внутренних органов, и вчера их едва удалось откачать. На шесть утра этого дня положение не изменилось.

— Николай Николаевич, не могли бы вы объяснить поподробнее, — попросил Девяткин, решив, что не стоит продолжать развивать тему чрезмерного беспокойства главврача. — И лучше, если по каждому пострадавшему отдельно.

— Что ж, это нетрудно, — согласился главврач. — Сначала по Фурманову: его доставили с массивной кровопотерей ввиду обширных ран внутренних органов. Пациента отправили в операционную, где сразу начали процедуры по восстановлению объема крови. Одновременно с этим действующий хирург провел операцию по восстановлению печени и селезенки. Думаю, только благодаря быстрой реакции медперсонала Фурманов все еще жив. И все же его состояние не внушает оптимизма.

— Поясните, — попросил Девяткин.

— Если простыми словами, то, даже если Фурманов не умрет, в сознание он не придет. Глубокая кома или, что более вероятно, смерть мозга в результате длительного кислородного голодания. Вчера мы провели все необходимые тесты, и они нас не порадовали.

— Родственники знают?

— Да. Здесь были мать Фурманова и старший брат. Думаю, сегодня они снова придут, но вчера я настоял на том, чтобы они ночевали дома. Знаете, Александр Евгеньевич, столько лет работаю в хирургии, смертей повидал побольше вашего, но до сих пор не привык к той растерянности, которая охватывает близких пациента, попавшего к нам внезапно. Просто сердце кровью обливается, и все это усугубляется осознанием того, что помочь ничем не можешь. Все твои знания, весь опыт, все старания и умения перечеркивает слепая случайность. В такие минуты понимаешь, насколько мы, люди, беспомощны перед причудами природы, судьбы или как ее ни назови.

— Согласен, это тяжело, но руки опускать нельзя. Вам ли об этом не знать, Николай Николаевич.

Девяткин этого не хотел, но фраза невольно прозвучала как упрек. От неожиданности главврач растерянно заморгал, а майор поспешил исправить положение.

— Не подумайте, я не осуждаю. И в мыслях этого не было, — заверил он хирурга. — Эта фраза относится скорее к работе оперативников, чем к медикам. Это нам нельзя опускать руки. Конечно, жизнь человека это не вернет, но осознание, что правосудие восторжествовало и преступник, который отнял жизнь дорогого тебе человека, понес заслуженное наказание, в какой-то мере помогает родственникам пережить потерю близкого. Поэтому-то я и пришел.

— Хотите пообщаться с близкими? — насторожился главврач. — Право же, не думаю, что им будет полезно сейчас обсуждать с вами случившееся.

— Нет, нет, не с близкими. Возможно, позже потребуется и их помощь, но на данном этапе расследования ничто не указывает на то, что пострадавшие знали тех, кто на них напал, — поспешил с ответом Девяткин. — Пообщаться я хотел именно с вашими пациентами. Знаете, как бывает, даже в пылу драки человек может запомнить какую-то важную деталь, которая наведет на след преступников.

— Вряд ли вам это удастся, — главврач с сомнением покачал головой. — Относительно Фурманова я вас уже просветил, и на его помощь вы можете не рассчитывать.

— А Здражевский? Насколько нам известно, он стал последней жертвой преступников. На Здражевского напали после того, как разделались с двумя его ассистентами. Смею предположить, что он пострадал не так сильно…

— И ошибетесь, — прервал майора главврач. — Как раз на Здражевского обрушился весь гнев этих… этих… простите, не могу подобрать эпитета для того зверства, что они сотворили с пациентом.

— Я вас понимаю, — Девяткин пришел на выручку хирургу. — Видел тело третьей жертвы. Зрелище ужасающее.

— Странно, но несмотря на более серьезные ранения, состояние Здражевского несколько лучше, чем у Фурманова, и тем более у того, третьего, — внезапно заявил главврач. — Не знаю, чем это объяснить, но он даже в сознание приходил. Дважды, что само по себе удивительно.

— Так значит, с ним можно поговорить? — обрадовался Девяткин.

— Не думаю, что это возможно, — охладил пыл майора главврач.

— Но вы ведь только что сами сказали, что он в сознании, — настаивал Девяткин. — Поверьте, я не стану его утомлять больше, чем это необходимо.

— Не в том дело, — главврач тяжело вздохнул. — Понимаете, когда я говорю: приходил в сознание, то имею в виду вовсе не то, что вы. Первый раз он пришел в сознание всего на две-три секунды. Это было после многочасовой операции, когда пациент отошел от наркоза. Глаза он не открывал, но по рефлексам палатный врач понял, что тот в сознании. Его мучила сильная боль, он морщился и даже стонал. Палатный врач увеличил дозу обезболивающего, и стоны прекратились. Второй раз он пришел в сознание в пять тридцать утра, когда дежурная медсестра пришла проверить состояние пациента. На этот раз он открыл глаза, пытался задать вопрос, но от боли снова отключился. Проблеск сознания длился буквально минуты три — так записала медсестра в истории болезни. Даже при положительном исходе в таком состоянии больной пробудет еще очень долгое время.

— Насколько долго? День, два, неделю? Поймите, Николай Николаевич, я интересуюсь не ради любопытства, — заверил Девяткин. — Убиты люди, и мне нужно поймать преступников. Позвольте хотя бы попытаться опросить Здражевского.

— Я все понимаю, Александр Евгеньевич, но помочь ничем не могу, — отрезал главврач. — В беседе попросту нет никакого смысла. Он не сможет дать вам то, чего вы ждете.

— Ну хоть увидеть его я могу? — сдаваясь, спросил Девяткин.

— Если вы на этом настаиваете…

— Отлично! Кто может проводить меня к нему в палату? — Девяткин сделал вид, что разрешение уже получено, и главврач, как ни странно, не стал противиться.

— Я провожу вас сам, — заявил он и вышел из-за стола. — Пойдемте. Нам на третий этаж.

Прежде чем выйти из кабинета, главврач позвонил в реанимационное отделение и предупредил о своем приходе. У дверей реанимационного отделения их ждала санитарка с халатом и тапками для майора. Облачившись в больничную одежду, Девяткин прошел по коридору до палаты интенсивной терапии. Войдя в палату, он остановился у единственной кровати, на которой лежал больной. Лицо Здражевского имело восковой оттенок, и, глядя на него, Девяткин невольно подумал: «Этот не жилец» и тут же сам себя одернул, заставляя мысли перейти в более позитивное русло. Главврач вошел на пару минут позже майора и привел с собой лечащего врача. Тот услужливо подал главврачу папку, где были собраны результаты последних исследований, которые Васильев бегло просмотрел и вернул обратно. Теперь главврач изучал показатели на мониторах, к которым был подключен Здражевский.

— Давление на критической отметке, но держится стабильно, — комментировал показатели лечащий врач. — Температура в норме, а вот сердечный ритм оставляет желать лучшего.

— Вижу, — согласился с выводами лечащего врача Васильев. — Давайте попробуем добавить кое-какие препараты. — Повернувшись к Девяткину, главврач обратился к нему: — Мы ненадолго отойдем с коллегой, нужно обсудить план дальнейшего лечения. Здесь останется медсестра, вы можете тоже побыть в палате до моего возвращения. Можете осмотреть раны, если думаете, что вам это поможет. Только прошу вас, не нужно его беспокоить. Сами видите, насколько он плох.

Майор, соглашаясь, кивнул и посторонился, пропуская медиков к выходу. Когда в палате остались только он, пострадавший и медсестра, Девяткин приблизился к постели больного. Откинув тонкую простыню, он принялся изучать характер ран. Раневые отверстия, заштопанные хирургом и старательно обработанные медсестрой, выглядели не слишком опасными, особенно если сравнивать с теми, которые майор видел на теле убитого ассистента Сергея Увекова, осмотренного на месте происшествия. Но вот их количество просто пугало. Майор насчитал 34 раны и еще продолжал счет, когда почувствовал какое-то движение. Он перевел взгляд на лицо пострадавшего и чуть не отшатнулся от неожиданности: Здражевский смотрел на него вполне осознанным взглядом.

— Сестра, посмотрите, — обратился майор к медсестре, которая в это время набирала лекарство в шприц. — Кажется, он очнулся.

Медсестра подошла ближе, встретилась со взглядом больного и улыбнулась.

— А вы, молодой человек, оказывается, боец! — бодро произнесла она. — После таких травм мало кто может оправиться, а вы, смотрите-ка, прямо в бой рветесь. Ну, ну, — заметив беспокойство в глазах Здражевского, успокаивающим тоном продолжила медсестра. — Сейчас мы вам укольчик сделаем, и вы снова поспите. Сон, как вам известно, лучшее лекарство.

— Не… не… — промычал Здражевский, нервничая еще больше. — Ппп… ппу…

— Не старайтесь что-то сказать, сейчас это неважно, — настойчиво потребовала медсестра. — Для вас главное — покой. Вот и товарищ милиционер подтвердит. Правда, товарищ милиционер?

— Конечно, конечно, — вынужден был согласиться майор. — Поговорить успеем позже. А сейчас вам следует отдыхать, — повинуясь порыву, Девяткин сжал ладонь Здражевского. — Выздоравливайте, а бандитов, которые сделали это с вами, мы обязательно поймаем и накажем. Это я вам обещаю!

Он еще раз сжал ладонь Здражевского и попытался высвободить руку, но почувствовал, что тот пытается удержать ладонь в своей руке. Вместе с этим Здражевский перевел взгляд на майора и вновь попытался что-то сказать.

— Что такое? Вы хотите мне о что-то сообщить? — предположил майор.

Он увидел, как Здражевский едва заметно кивнул, и перевел беспокойный взгляд на медсестру, но та пожала плечами, занятая шприцем. Здражевский вновь шевельнул рукой, привлекая внимание майора.

— Вы вспомнили что-то? Хотите сообщить мне о нападавших? — спросил Девяткин.

Он почувствовал странное возбуждение, будто сейчас, сию минуту, прямо здесь, в реанимационной палате, должно было произойти что-то важное, что изменит ход расследования. Губы Здражевского зашевелились. Майор склонился к самому лицу, пытаясь по губам прочесть то, что пытался сказать пострадавший.

— Ппп… Пал… Нет… Бил он…

— Вы помните того, кто вас бил? — перевел невнятные слова Девяткин и увидел, как Здражевский в знак согласия кивнул. — Хорошо. Вы помните, как он выглядел? Как они выглядели? Так? — И снова еле заметный кивок. — У того, кто вас бил, чего-то не было? Чего именно?

Здражевский предпринял еще одну попытку произнести то, что казалось ему таким важным, но как ни силился, как ни старался, так и не смог выжать из себя что-то более удобоваримое, чем непонятное мычание. В этот момент медсестра ввела в вену шприц, и лекарство, попав в кровь, мгновенно сработало. Глаза Здражевского закрылись, рука ослабла, и он вновь отключился. Девяткин еще какое-то время стоял у постели больного, задумчиво глядя на истерзанное болью лицо, затем поправил простыню и вышел. В коридоре его встретил главврач.

— Ну что, Александр Евгеньевич, получили то, за чем пришли? — спросил он.

— Увы, Николай Николаевич, — Девяткин развел руками. — Несмотря на то что Здражевский на короткое время пришел в сознание, ощутимой пользы это мне не принесло.

— Он пришел в сознание? Это хороший знак, — главврач довольно потер руки. — Если и дальше так дело пойдет, денька через три-четыре он у нас плясать будет.

— Шутите? — догадался Девяткин.

— Нам, хирургам, оптимизм необходим как воздух, Александр Евгеньевич, — главврач бросил быстрый взгляд на наручные часы и заторопился. — Простите, у вас еще остались какие-то вопросы? Дело в том, что через час у меня совещание в министерстве, а туда только ехать полчаса.

— Нет, нет, больше никаких вопросов, — ответил Девяткин. — Вы оказались правы: приезжать в больницу не было смысла.

— Не расстраивайтесь, — ободрил майора главврач. — Быть может, в следующий раз повезет.

— Будем надеяться, что Здражевский выкарабкается. — Девяткин помолчал, затем совершенно неожиданно для себя вдруг разоткровенничался. — Знаете, мне показалось, что он хочет мне что-то сказать. Что-то по-настоящему важное. Слов я не разобрал, да это и не было похоже на слова, скорее мычание. И все же ощущение такое… Не могу передать, просто знаю, что прав.

Услышав слова майора, главврач решил задержаться еще на пару минут. Состояние Девяткина было ему знакомо по сотням родственников умирающих пациентов. В какой-то момент каждому из них начинало казаться, что вот сейчас произойдет что-то важное, что-то изменит ход событий. Но это была всего лишь иллюзия, страстное желание увидеть то, чего нет на самом деле. Сначала он собирался высказать свою мысль вслух, но затем передумал. Глядя майору в глаза, он тихо произнес:

— Возможно, вы еще поймете, чем именно он хотел с вами поделиться.

Не говоря ни слова, Девяткин кивнул, затем развернулся и зашагал к выходу.

* * *

Кому из живущих на земном шаре неизвестно, что значит театр для русского зрителя? Театр как река, текущая сквозь века: неизменно бодрящий, волнующий и непостоянный. Подмостки русского театра многолики: здесь и бурные страсти произведений Пушкина, и горькая усмешка повестей Гоголя, и нежная тоска романов Толстого… Театр рождает чудо преображения: в его стенах повседневность тает под софитами, обнажая вечное — любовь, предательство, поиск истины. Советский зритель — явление особое, отличающееся от театралов всех эпох и народов. Он входит в зал не ради мещанских развлечений, а ради одухотворенности. И выходит оттуда иным, с сердцем, полным света, унося частичку бессмертия его создателя. По всему Советскому Союзу инженеры и врачи, сталевары и кровельщики, учителя и их ученики спешили приобщиться к прекрасному, привнести в свою жизнь возвышенные эмоции, которые на протяжении многих веков дарил своему зрителю театр.

Воронежский зритель не был в этом вопросе исключением еще с далекого 1787 года, когда на воронежской земле только-только зародилось театральное искусство. В скромном зале губернского правления, под низкими сводами собирались офицеры и купцы — первые любители сцены. Вдохновленные столичными слухами о московских подмостках, они разыгрывали первые спектакли, где комедия перемежалась с трагедией. В самодельных люстрах от общего дыхания дрожали свечи, бархатный занавес, еще не напитавшийся многовековой пылью, плавно скользил по полозу, выструганному умелой рукой плотника, а помпезные кресла заменяли простые лавки.

Свой первый настоящий дом воронежский театр обрел уже к 1802-му: каменное здание на Большой Дворянской появилось силами энтузиастов и жертвователей. Здесь, среди кулис из кумача и расписных декораций с намеком на петербургскую пышность, впервые были поставлены трагедии Шекспира и комедии Фонвизина. В 1820-х воронежский театр обрел собственного гения, народного поэта Алексея Кольцова, чьи строки о донских степях, крестьянской жизни и любви наполнили подмостки тоской и проникновенностью. Зрители, от мещан в тулупах до генералов в мундирах, замирали в полумраке, чувствуя, как искусство обволакивает город, превращая обыденные истории в симфонию человеческих страстей.

Шли годы, менялся репертуар, приходили и уходили актеры… Большую Дворянскую давно переименовали в проспект Революции, а Шекспира и Фонвизина сменили Горький и Розов, кареты с возничими на козлах вытеснили легковые автомобили. Изменилось все, и лишь зритель оставался неизменно предан своему кумиру — драматическому театру.

В тот день афиша обещала новую постановку современной пьесы. Премьерой сезона главный режиссер, народный артист РСФСР Глеб Дроздов выбрал комедию итальянского драматурга Луиджи Пиранделло, что само по себе звучало интригующе. Еще бы! Во времена, когда театры массово «скармливали» зрителю публицистическую драматургию советских авторов, наполненную напыщенными фразами о прелестях социалистической морали, зажигательная комедия под названием «Подумай, Джакомино» не могла не привлечь внимания.

Билеты на спектакль были распроданы задолго до премьеры. В тот день попасть в театр постарались даже те, кто до этого посещал театр разве что в школьные годы, когда классный руководитель, предпринимая героические усилия привить школьникам любовь к театру, водила класс на театральные постановки вместо школьных занятий. 23 сентября, в день премьеры, весь город находился в возбужденном состоянии. Счастливые обладатели билетов отпаривали парадные костюмы, утюжили лучшие платья, до блеска начищали обувь, собираясь предстать перед друзьями и родственниками в лучшем выходном наряде. Те же, кому билеты не достались, надеялись приобщиться к всеобщему торжеству, просто слоняясь возле театра, чтобы застать тот момент, когда воодушевленные увиденным зрители начнут выходить из театра и делиться впечатлениями.

Работники театра, как и все горожане, с самого утра пребывали в возбуждении. Давным-давно минуло то время, когда сторож открыл тяжелые дубовые двери, впуская внутрь свежий воздух, пропитанный осенними запахами. Давно смолкли приглушенные голоса из гримерок, костюмеры закончили поправлять складки на платьях, художники по свету настроили осветительные приборы, а режиссер затушил последнюю сигарету, наблюдая, как к театру стекаются люди. И вот финальная сцена заставила зал бурно аплодировать. И сразу стало ясно — спектакль удался! Зрители вставали с мест, кричали «Браво!», кто-то вытирал слезы, кто-то бросал цветы на сцену. Актеры ликовали: им еще не приходилось срывать таких оваций в стенах родного театра. Аплодисменты звучали почти четверть часа, восемь раз вызывая актеров на сцену. Восемь раз! Небывалый успех!

Наконец всеобщее ликование пошло на спад, и зрители потянулись к выходу. Люди выходили на театральную площадь, где в сумраке мягко светили фонари. То тут, то там слышались обрывки разговоров, смех и теплые отзывы: «Вот это актер!», «Так правдиво, как в жизни!», «А ту сцену помнишь? Я чуть не лопнула от смеха!». Счастливые обладатели личных фотоаппаратов делали снимки у афиши, желая навсегда запечатлеть столь памятное событие. Люди смеялись и шутили, никто не спешил расходиться по домам. Всем хотелось продлить этот чудесный, не по-осеннему ласковый и теплый вечер.

Для четы Потапченко этот вечер был особенно значимым. Сегодня супруги отмечали десятую годовщину совместной жизни, и им казалось, что посещение театра как ничто иное послужит отражением той сплоченности и взаимопонимания, которые установились в семье за время, прожитое вместе. Держась за руки, как влюбленные школьники, Наталья и Денис стояли на площади и с наслаждением вдыхали свежий воздух, а заодно наблюдали за тем, как их трехлетний сынишка карабкается на высокий бордюр, окружающий летний фонтан, намереваясь пробежаться по нему, как он выразился, «без рук». Он уже дважды слетел с бордюра, издавая победный клич команчей (недавнее «приобретение», позаимствованное у Чингачгука после просмотра фильма), но сдаваться явно не собирался.

Их восьмилетняя дочь Софья считала себя слишком взрослой для того, чтобы бегать по бордюру вместе с братом и выкрикивать глупые словосочетания, но отказать себе в выражении радости все же не могла. Отойдя от родителей на приличное расстояние, она перепрыгивала с одной мраморной плитки на другую, имитируя игру в классики, и при этом звонко смеялась. Каждый раз, когда заливистый смех дочери доносился до ушей матери, губы Натальи растягивала блаженная улыбка.

— Какой все же чудесный вечер! — наслаждаясь жизнью, произнесла она и прижалась щекой к широкой груди мужа. — Просто удивительно чудесный!

И тут до ее слуха донесся голос сына. Что-то в нем заставило ее насторожиться.

— Мама, мама, смотри какой странный дядя, — кричал мальчуган. — Он похож на того бандита из телика.

— Толик, не болтай ерунды, — тут же прикрикнул на сына Денис. — И вообще, слезай с бордюра, пора собираться домой.

— Пусть Соня сперва собирается, — отозвался Толик и тут же вернулся к теме, которая интересовала его куда сильнее, чем сборы домой. — Посмотри же, мамочка, правда похож? Вон тот дядя, он как Граф. И пистолет у него такой же! Смотри, смотри же, мамочка!

Наталья пошарила глазами по толпе, хоть ни на минуту и не поверила словам сына. «Что за вздор! Граф с пистолетом! Нет, пора ввести запрет на просмотр взрослых фильмов для сына. Напрасно муж позволяет ему сидеть допоздна и таращиться в телевизор», — размышляла она, машинально осматривая толпу. И тут она услышала выстрел. Еще до того, как увидела мужчину, про которого твердил сын. «Господи, что это? — сердце Натальи сжалось. — Какие-то съемки? Но почему в общественном месте и почему нет ограждения и кинокамер?» Додумать мысль она не успела, потому что увидела, как ее сынишка, всего минуту назад стоявший на высоком парапете и указывающий пальцем куда-то в сторону центральных ворот, отгораживающих территорию театра от проезжей части, вдруг дернулся и начал заваливаться вбок.

— Толик!

Окрик мужа, громкий и какой-то жалкий, резанул слух. Еще минуту она стояла без движения, а потом сорвалась с места и помчалась к фонтану.

— Толик! Толик! — звучал голос мужа позади, а спустя еще минуту его перекрыли новые выстрелы и крики тех, кто собрался перед театром.

— Денис, забирай Соню и беги, — обернувшись на секунду, приказным тоном бросила Наталья мужу и, не сомневаясь в том, что тот выполнит приказ, продолжила бег.

Путь до фонтана занял больше времени, чем она ожидала. Толпа, еще совсем недавно пребывающая в блаженной неге, теперь вышла из-под контроля. Выстрелы, звучащие, казалось, отовсюду, повергли людей в панику и заставили беспорядочно метаться из стороны в сторону, ища убежища, близких и детей. Ее постоянно толкали, дважды чуть не сбили с ног, и это заставляло Наталью то и дело корректировать направление движения. В какой-то момент она испугалась того, что толпа унесет ее в сторону, что она не сумеет добраться до фонтана, не сумеет найти сына. Страх затопил сердце, и это заставило ее действовать быстрее.

Работая локтями, она прокладывала себе путь к фонтану. Когда до бордюра осталось не более двух метров, она вдруг осознала, что ее больше никто не толкает. Наталья остановилась и осмотрелась по сторонам. Площадь почти опустела. Люди еще бежали прочь от театра, но центральная часть уже очистилась. Нет, не совсем. На земле то там, то здесь лежали тела. Подсознание подсказало ей, что люди мертвы или ранены, и она содрогнулась от ужаса. «Сколько же их тут? — пронеслось в голове. — Десятки? Сотни?» Новое событие не позволило мысли закрепиться в сознании. Она увидела, как мужчина, тот самый, на которого указывал ее сын, неспешным шагом подошел к мужчине в твидовом костюме, лежащему на земле метрах в десяти от того места, где стояла Наталья. Склонившись над телом, он обшарил карманы костюма, вытащив оттуда кошелек. Затем снял с него наручные часы, сунул все это за пазуху и перешел к другому телу. «Господи! Он что, грабит их?» — Суть происходящего просто не укладывалась в голове, и мозг Натальи отказывался в это верить.

— Мама, мамочка!

Наталья вздрогнула и повернулась на звук. Она увидела, как маленькие ручонки цепляются за бордюр фонтана. «Это же Толик. Это мой сынок!» — Облегчение от осознания того, что сын жив, оказалось настолько сильным, что ноги женщины подкосились. «Только не это! Только не сейчас! — приказала она себе. — Держись! Ты сможешь это сделать. Ты обязана!» Наталья сделала два долгих вдоха и поняла, что обморок ей уже не грозит. Она успела сделать два шага по направлению к фонтану и тут увидела, что бандит, который только что обчистил труп в твидовом костюме, повернулся и смотрит прямо на нее. Наталья вновь застыла. Медленно, очень медленно мужчина поднял пистолет и направил дуло в лицо Наталье. «Сейчас он выстрелит, — как-то обреченно подумала Наталья. — Сейчас выстрелит». Но он не выстрелил. Он опустил пистолет и улыбнулся!

— Мамочка! — вновь донесся голос от фонтана.

Материнский инстинкт заставил Наталью забыть об опасности, о трупах и грабителях. Не думая больше о последствиях, она бросилась к фонтану. Перегнувшись через бордюр, она увидела сына. Мальчик цеплялся ручонками за холодный бетон и непрестанно повторял: «Мамочка! Мамочка! Мамочка!» По его щекам текли слезы. Наталья ухватила сына за руки и вытянула из фонтана. Прижав вздрагивающее тельце к груди, Наталья бросилась назад.

— Я здесь, родной! Мамочка рядом, — шептала она на ухо сыну. — Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо!