Калитку Оленька распахнула, что называется, с ноги. Ну ладно, ногами она, конечно, не брыкалась, она не лошадь какая-нибудь, а потомственная питерская интеллигенция, но на чужой участок Оленька ворвалась даже без стука, что в ее представлении было верхом дерзости. В другое время Оленька никогда не отважилась бы войти вот так без приглашения, без церемоний. Она даже к Свете с Катюшей, с которыми дружила ближе некуда, все равно предпочитала стучать. И в свою очередь, ждала того же и от них.

А вот на участок к неизвестной ей поэтессе, с которой даже не была толком знакома, влетела просто так. И входя в дом, ограничилась чисто условным стуком.

– Тук-тук-тук!

И сразу вошла, оказавшись прямиком в кухне. В доме было очень тихо, и Оленька внезапно оробела. На нее напала странная немота, она вроде как и понимала, что нужно озвучить свое присутствие, но не могла подобрать подходящих слов. В итоге она издала несколько гортанных возгласов, которые привели ее в окончательное смятение. Так не годилось! Нужно было собраться! Она же не индеец в прерии.

– Алло! – произнесла Оленька, стараясь, чтобы голос ее не дрожал. – Отзовитесь!

Какое-то время дом молчал, потом хрипловатый голос произнес:

– Кто там?

– Я ваша соседка. Нам с вами необходимо кое-что прояснить. Это по поводу моих петушков. Вы меня помните?

Снова тишина, и все тот же голос повторил:

– Кто там?

– Я не там, я тут! – рассердилась Оленька. – Пришла к вам по делу! Выйдите, пожалуйста!

И снова молчание.

– Кто там?

– Слушайте, вы, как вас там! Хватит прятаться! Выходите!

Никто ей не ответил.

– У вас все в порядке?

Тишина. Оленька начала подозревать, что над ней просто издеваются. Она шагнула вперед и обнаружила, что в первой комнате пусто, впрочем, она была невелика размером и больше походила на прихожую, тут висела верхняя одежда и стояла уличная обувь. Подивившись странному расположению комнат в доме – сначала кухня, потом прихожая, – Оленька прошла дальше и очутилась в гостиной. У окна стоял стол со стульями, два кресла и два книжных шкафа. В проеме между двумя окнами стоял еще один небольшой круглый столик, на котором была установлена большая клетка, в которой сидела самая обычная серая ворона.

Она уставилась на Оленьку, а потом неожиданно, но очень четко произнесла:

– Дура!

– Вы это мне? – прошептала потрясенная Оленька.

– Идиотка! – подтвердила ворона и с еще большим удовольствием добавила: – Конченая кретинка! Бездарность! Тупая ленивая глупая с… ка!

Оленька привалилась к стене. Никогда в жизни ей еще не доводилось получать столько оскорблений разом. И главное, от кого? От вороны!

– Сама ты… дура! – вырвалось у нее.

Но ворона, казалось, ничуть не обиделась, а, напротив, вроде как даже обрадовалась знакомому слову. Она запрыгала по клетке, смешно переваливаясь на длинных сухих лапках. Прислушавшись к тому, что она там говорит, Оленька поняла, что птица бормочет:

– Дура, дура, не навек, дура тоже человек!

Оригинальная птица развлекалась на свой манер, явно приглашая гостью поучаствовать в веселье. Но Оленьке была нужна ее хозяйка. Обойдя дом, она убедилась, что он пуст. В доме не нашлось никого, кроме вороны, хотя дверь в дом была открыта. Сама Оленька оставляла дом незапертым лишь в тех случаях, когда собиралась куда-то выйти ненадолго. Например, в сад или баню. Впрочем, когда она возилась в саду, дом тоже стоял нараспашку.

А вот когда Оленька куда-то уходила со двора, то предпочитала дом все-таки закрывать. Не то что она опасалась за сохранность вещей, воровства в поселке не водилось или почти не водилось. Но Оленьке не нравилась мысль, что кто-то в ее отсутствие будет шастать по дому, возможно, даже примется заглядывать в ящики и открывать шкафы. Люди ведь все разные, и некоторые отличаются повышенным любопытством, стремясь удовлетворить которое порой ведут себя не очень-то воспитанно.

Предположив, что хозяйка дома может оказаться где-то на участке, Оленька обошла и его тоже. Нечего греха таить, ей было интересно посмотреть, что и как устроено у новой соседки в садике. Очень скоро Оленька убедилась, что поэтесса не обладает никакими садоводческими навыками. Газон у нее был едва ли хотя бы раз стрижен за сезон и так густо разросся, что впору было косить с него сено. Все клумбы были покрыты пышной порослью сорняков, которые благоденствовали на жирной питательной почве, основательно забив даже стройные дельфиниумы и совсем поработив всякую мелочь вроде васильков и колокольчиков, из пышных куртин сохранились лишь единичные цветочки, которые и выглядывали жалобно наружу из-за мощных листьев заполонившей цветники сныти.

– Петушки ей мои мешают. Кляузы строчит! Лучше бы клумбы прополола, бездельница! – пробурчала Оленька. – Как в чужом глазу, так соринку видит. А как в своем, и бревна не заметит. Надо на нее саму жалобу накатать. От ее сныти семена ветром по всем соседям разнесет. Жалко, что не борщевик вырос, уж я бы ее под штраф подвела! Знала бы она у меня, как жаловаться на моих бедных птичек!

Полная таких недостойных мыслей, Оленька обежала почти весь участок. Необследованным оставался лишь небольшой кусочек, занятый беседкой. Оленька сознательно откладывала ее осмотр на потом, потому что из всего увиденного лишь одна беседка и производила впечатление хоть какой-то ухоженности. Увитая побегами хмеля, шершавые листья которого сейчас перемежались премилыми светло-зелеными шишечками-плодами, беседка стояла в самом дальнем углу участка, словно сознательно уединялась от всей суеты.

Вход в нее украшали два каменных вазона, в которых пышно цвела петуния. Оленька не без ревности отметила, что петуния у соседки получилась на диво хороша. В каждом вазоне росло по три сорта. В одном белая, сиреневая и такая темно-фиолетовая, что казалась почти черной. В другом было три сорта розовой. Первая совсем светленькая, почти белая, розовинкой были лишь тронуты края лепестков, вторая была уже основательно розовая, и третья была ближе к цвету фуксии. Рядом с вазонами росли рядком пушистые кохии, подстриженные аккуратными шариками. Было очевидно, что этот кусочек сада является излюбленным уголком хозяйки, и именно его она постаралась украсить.

– Выходит, не совсем она и безнадежна, – пробормотала Оленька, любуясь живописным цветником. – И чего я так на нее взъелась? Может, ее голосом со мной сама судьба разговаривала. Пора и впрямь избавляться от курятника. В конце-то концов, мне и самой мои петухи порядком уже надоели. Отдать бы их в хорошие руки, вот и проблеме конец.

И тут Оленька неожиданно услышала слабый стон. Он доносился из беседки, и Оленька тут же туда шагнула. Сначала она увидела стол на гнутых чугунных ножках и с тяжелой мраморной столешницей, такой старой, что местами она была покрыта зеленоватыми пятнами мха. На столе стоял открытый ноутбук. Возле него чайная чашка и хорошенькая плетенная из тонкой серебряной проволоки вазочка с печеньицами «рафаэлками».

Чашечка была антикварной, произведенной на одной из фабрик Кузнецовых. У бабушки Оленьки была похожая чайная пара, которой та чрезвычайно дорожила. Вазочка с печеньем тоже выглядела старинной. А вот такое кокосовое печенье продавалось в их поселковом магазине, «Тереме-Теремке». В первые дни оно было восхитительно нежным и сочным, потом подсыхало и теряло часть своей привлекательности, но все равно было вкусно.

Все указывало на то, что поэтесса собралась приятно провести время, сидя за ноутбуком и попивая чаек, но что-то ей в этом занятии сильно помешало. Оленька немного постояла, пытаясь понять, как ей действовать дальше, но внезапно снова услышала странный звук. Казалось, что кто-то стонал в беседке. Но кто? И где? Под сводчатым потолком решительно никого кроме самой Оленьки не наблюдалось. Тем не менее жалобный звук повторился вновь. В полной растерянности Оленька обвела взглядом вокруг себя и зацепилась за деталь, которой тут не должно было быть.

Возле одной из ножек стола лежала дамская туфелька. Очень изящная, из мягкой замши с вышивкой бусинами и на таком удобном невысоком каблучке, который позволяет и осанку сохранять, и ноги не перетруждает. Откуда же тут взялась такая туфелька? Оленька сделала несколько шагов, обогнула стол и увидела распростертое на полу женское тело и густые темные волосы, на которых виднелась еще свежая кровь.

– Ой, мамочка! – взвизгнула Оленька, когда вновь раздался тот самый стон, уже слышимый ею ранее.

Так вот кто тут стонет!

Оленька подбежала к упавшей женщине и поняла, что дело куда серьезней, чем представлялось вначале. Лицо у соседки было бледней мела, а возле головы расплывалось кровавое пятно. Видимо, когда ей неожиданно стало дурно, она упала и сильно ударилась головой при падении.

– Вы как? Вы меня слышите?

Но глаза у пострадавшей были прикрыты, хотя с губ время от времени срывался жалобный стон. Сомневаться не приходилось, поэтесса нуждалась в помощи. И какое счастье, что телефон Оленька прихватила с собой! Теперь удалось вызвать помощь врачей сравнительно быстро. Оленька получила от них указания все время находиться рядом с пострадавшей, но ни в коем случае ее не передвигать.

– За это можете не волноваться, она такая дородная дама, что мне ее при всем желании не сдвинуть.

Оленьке также посоветовали не пытаться самостоятельно оказать пострадавшей помощь.

– Если мы имеем дело с черепно-мозговой травмой, любое вмешательство непрофессионала может оказаться фатальным.

– Я все поняла. Буду наблюдать, чтобы она не шевелилась.

Впрочем, несчастная вовсе не делала таких попыток. Она лежала очень тихо и бледнела все сильней, почти сравнявшись цветом с окружавшей ее тенистой зеленью. Последнее Оленьку сильно тревожило. Ну не может быть человек настолько зеленым. Врачам цвет лица пострадавшей тоже не понравился.

– Травма головы присутствует, но тут, мне кажется, что-то еще. Что было у нее в чашке?

Оленька пожала плечами.

– Я ничего не трогала.

– Тем не менее сейчас чашка пуста.

– Наверное, она не успела себе ничего налить.

– И вы видите где-то на столе чайник, графин или что-то подобное?

– Нет.

Только сейчас Оленька сообразила, что картина и впрямь выглядит странно. Чашка есть. Печенье есть. А самого чая не наблюдается.

– И что вы думаете по этому поводу?

Но врач пробурчал, что думать – это не его работа. А Оленька успокоила себя мыслью, что чашку с чаем пострадавшая принесла из дома и весь заранее приготовленный напиток выпила еще до того, как свалиться.

– Вот о том-то и речь, – сказал врач, когда она поделилась с ним своими умозаключениями. – В том-то все и дело! Выпила и упала. Постарайтесь, чтобы данная чашка с остатками напитка не пропала.

– Вы считаете, что в ней могла быть отрава?

– Делать выводы на основании беглого осмотра не в моих правилах. Но промывание желудка мы ей все же сделаем.

Когда соседку увезли, Оленька получила возможность немножко перевести дух. Первое, нужно спрятать чашку. Оленька раздобыла чистый пакетик, в который с максимальными предосторожностями, стараясь не оставлять своих отпечатков, убрала чашечку. Попутно она ее внимательно оглядела и убедилась, что криминалистам тут вряд ли удастся разгуляться. Чашечка выглядела абсолютно чистенькой. Ни малейшего следа чайной заварки на безупречно белом фарфоре.

– Похоже, ее хорошенько отмыли.

Оленька также взяла для образца одно из печений, для которого также предусмотрела отдельный пакетик. Теперь оставалось осмотреть место происшествия, что Оленька и сделала. Она чуть ли не на коленях обыскала каждый сантиметр вымощенного плиткой пола. И капли крови обнаружила только в одном месте. Именно там, где голова несчастной женщины соприкоснулась с камнем.

– Значит, она не об угол столешницы ударилась. Хм! Интересно.

Несмотря на скудость улик, Оленька продолжала осмотр. И уже на выходе ей улыбнулась удача. Она обнаружила короткую и толстую цепочку из белого металла. Судя по всему, ее использовали как браслет. На ней была укреплена пластинка с выгравированным на ней именем «Олег».

«Так, никаких Олегов в доме ранее не проживало, насколько мне известно. Значит, Олег – знакомый нашей поэтессы. Вот с него и надо начинать поиски. Хотелось бы понять, кто он такой?»

В доме Оленька никаких мужских вещей не видела. И присутствия мужчины на участке своей соседки тоже никогда не наблюдала. Тогда кто же такой Олег? И почему браслет с его именем оказался неподалеку от места преступления? Забывшись, Оленька несколько увлеклась в своих догадках. И привычка вести расследования сыграла с ней такую шутку, что она уже считала данный случай не просто несчастьем, а несчастьем, проистекающим из чьей-то злой воли.

«Ой! А как же ворона-то будет одна? – внезапно спохватилась Оленька. – Хозяйку ее забрали в больницу, а кто кормить птичку станет?»

Оленька вернулась в дом, где обнаружила ворону. Та ее узнала и вроде как обрадовалась. Во всяком случае, взмахнула крыльями и каркнула.

– Поедешь жить ко мне. Согласна?

Ворона склонила голову и покосилась на Оленьку круглым хитрым глазом.

– Знать бы еще, как тебя зовут?

Ворона вновь в восторге запрыгала по клетке, громко выкрикивая:

– Риса! Риса!

– Чего-чего? Риса тебе? Любишь рисовую кашку? Ну поедем ко мне, дам я тебе риса.

Ворона не возражала против переезда. Она с любопытством озиралась по сторонам, время от времени требуя себе риса.

Но выходя из калитки дома поэтессы с клеткой с вороной в руках, Оленька была неприятно поражена обилием народа, который собрался на улице. Прибытие врачей скорой не осталось незамеченным. Также не прошел мимо внимания общественности и вынос пострадавшей. Но самое скверное заключалось в том, что все зеваки смотрели сейчас на Оленьку с каким-то странным, не поддающимся обычному объяснению видом.

Кто-то в толпе даже произнес осуждающе:

– Смотрите, мало ей петухов, она еще и ворону к себе тащит.

Многих из этих людей Оленька хорошо знала, а потому постаралась улыбнуться им всем как можно приветливей. Но это фактически никак не изменило картины происходящего. Соседи продолжали пялиться на нее с большой настороженностью, если не сказать, что со страхом.

– Ничего не понимаю, что они все так всполошились? Смотрят на меня, словно подозревают, что я лично пристукнула нашу поэтессу.

Увы, в своих догадках Оленька оказалась куда ближе к правде, чем ей бы самой того хотелось. Уже спустя всего полчаса стало ясно, что слух о произошедшем облетел весь поселок. И дальше Оленьке пришлось убедиться, что горькая беда пришла к порогу ее дома. Первой ласточкой стал визит к ней председателя правления поселка Сергея Потаповича. Обычно Оленьке удавалось неплохо ладить с этим суровым человеком, благо что он уважал ее род профессиональной деятельности и всегда подчеркивал, что самое благое дело для всякой женщины – это воспитание юного поколения.

И куда только делась его обычная любезность? Явившись к Оленьке домой, где она сидела со своими подругами и новой питомицей вороной, Сергей Потапович выглядел сурово и даже гневно.

– Что же такое творится, милейшая? До чего мы дожили! Рукоприкладство! Такое в нашем поселке не приветствуется!

Оленька сначала не поняла, о чем он говорит. Подумала, что кто-то другой рукоприкладствует, а Сергей Потапович по этому поводу очень недоволен. Она даже пожелала узнать, кто же тот злодей, и в ответ увидела лишь удивленный и рассерженный взгляд.

– Никак не ожидал от вас такого поступка! От кого угодно, но только не от вас! Какой пример вы подаете подрастающему поколению? Я долго терпел, но сегодня скажу вам напрямик! Вы совсем потеряли голову со своими пернатыми. А между тем на вас накопилось много жалоб. Памятуя о ваших былых заслугах, я не хотел придавать делу огласку. И, сколько мог, прикрывал вас. Но сейчас я должен предупредить, если всех, кто жалуется на исходящий с вашего хозяйства шум, вы приметесь дубасить по головам и отправлять на больничные койки, то вы плохо кончите!

– О чем вы говорите? Я никого не била!

– А как же ваша соседка? Вы же отправились к ней, чтобы разрешить ваши с ней противоречия касательно содержания птицы? Теперь ее увезли в больницу с пробитой головой. Чем вы ее ударили?

– Ничем.

– Значит, толкнули и она упала? Между вами завязалась драка? Не ожидал от вас подобной несдержанности!

– Не толкала я ее! И уж драться мы с ней точно не дрались. За кого вы нас принимаете? Мы интеллигентные люди, смогли бы договориться без распускания кулаков. Я уже нашла ее в таком состоянии.

– То есть вы пришли к ней и обнаружили ее лежащей без сознания?

– Да. И врачей тоже я вызвала.

– Тут вы хорошо поступили. Есть шанс, что она выживет и вам не придется отвечать по более серьезному обвинению.

– Повторяю вам, я ничего плохого не делала!

– А вот это пусть уж разбирает полиция.

И не успела Оленька поинтересоваться, кто же вызовет полицию, сам Сергей Потапович, или его супруга, или кто-нибудь другой из членов правления, как в кухне появился Никита Максимович – их участковый и хороший знакомый трех подруг. Они даже считали его своим другом, но сегодня Никита Максимович, казалось, забыл про их прежнюю дружбу и смотрел на всех троих весьма строго.

– К нам в отдел поступило заявление о нападении.

– От кого?

– Гражданки Цыбиной Виолетты.

Кто же это такая? Впрочем, Сергей Потапович все еще находился рядом и тут же услужливо подсказал:

– Стало быть, наша поэтесса находится в сознании и может давать показания?

– Именно так. Она пожелала видеть следователя, вызвали меня, и мне же она дала показания о нападении на нее женщины, живущей по соседству.

Стоило следователю произнести эту фразу, как все уставились на Оленьку. Она кожей чувствовала, как втыкаются в нее чужие взгляды.

– Мало ли кто рядом с ней живет! – возмутилась Оленька. – Почему обязательно я должна отвечать?

– С данной женщиной у потерпевшей произошло некое разногласие, касающееся многочисленного поголовья петушиного племени, которое проживает у означенной особы. Вы знаете еще каких-нибудь женщин по соседству, кто держит петухов?

Оленька покачала головой. Вообще-то, у Светланы жили куры, до недавнего времени возглавляемые петухом, но в середине лета петуха внезапно обуяла жажда перемен. Оседлая жизнь ему, видите ли, наскучила, курицы больше не привлекали, однажды утром он взлетел на забор, гордо покрасовался там перед женами и детьми, которых собирался бросить, потом спорхнул с забора, и больше его никто и никогда из членов его семьи не видел.

Горе-путешественник не был подготовлен к трудностям жизни в большом мире, которого он не знал и который оказался слишком суров к нему. Петух угодил под колеса машины и погиб.

Светлана говорила, что возьмет у Оленьки одного из ее петушков, когда они еще немного подрастут. Но пока они еще оставались слишком малы, чтобы подселить их к взрослым курам, которым, чего доброго, придет в голову обижать пришлого мальчишку. Остальные соседи петухов тоже не держали. У кого-то жили перепелки, у кого-то газон украшала чета павлинов, кто-то держал гусей, уверяя, что они прекрасно справляются со стрижкой травы на участке, совсем отпадает нужда в газонокосилке, а газон находится практически постоянно в идеальном состоянии.

– Раз других владельцев петухов поблизости не проживает, значит, виновница вы и есть! К тому же другие приметы тоже совпадают.

– Вот только я ни на кого не нападала!

– Почему же потерпевшая обвиняет в нападении вас?

– Да откуда мне знать? Может, просто затаила на меня обиду! И хочет теперь свести со мной счеты!

– Может, она и по голове сама себя стукнула?

– Может! Увидела, что я приближаюсь, и придумала, как навести тень на плетень!

Катюша, которая обычно долго соображала, тут необычайно быстро смекнула, что их подругу обижают, и первой встала на защиту Оленьки.

– Некоторые люди до того других не любят, что даже сами себе готовы навредить, лишь бы и тем тоже было плохо. История таких случаев знает немало!

– История, возможно, и знает. А я вот никак не могу представить, чтобы человек сумел ударить самого себя по затылку. Так что ваша версия неправдоподобна!

– А ее никто и не бил! Она сама головой ударилась! Об пол! А теперь на Оленьку пытается вину свалить!

– По словам потерпевшей, она спокойно пила чай, сидя в беседке. Как вдруг ощутила сильную боль в затылке, а потом обнаружила себя лежащей на полу, а рядом с ней находилась обвиняемая, которая ползала и что-то пыталась с ней сделать.

– Правильно! Я пыталась обнаружить у нее пульс. А потом спрашивала, как она себя чувствует. И диспетчер скорой мне велела находиться рядом, чтобы больная не вздумала шевелиться и не навредила бы себе еще сильнее. Или она утверждает, что видела меня, когда я подкрадывалась к ней сзади и била ее по затылку?

– Нет, такого она не говорит.

– Вот видите!

– В любом случае, я должен взять у вас показания.

– Пожалуйста! Сколько угодно! Но ничего другого я вам не скажу. Хотя…

– Что?

– Говорите, что она пила чай?

– Да.

– То есть чай был ею уже налит?

– Ну раз она его пила.

– Но чашка, которую я обнаружила на столе, была чистой! Чистой и сухой! Ни следа налитого в нее чая. Кто-то ее вымыл и насухо вытер, а потом вернул обратно на стол.

– Да? И кто же?

– Не знаю. Возможно, Олег?

– С вами еще и Олег был?

Оленьке пришлось рассказать о найденном ею браслете с именем некоего Олега на укрепленной на нем пластинке. Следователь ее рассказ выслушал, как показалось Оленьке, с большим вниманием. И еще ей показалось, что к концу разговора следователь как-то смягчился в ее сторону. Нет, до былой симпатии и доверительных отношений было еще работать и работать, но все-таки он уже смотрел на нее с куда большим сочувствием, нежели вначале.

Но это потепление ни в коей мере не относилось ни к Сергею Потаповичу, ни к его жене, ни к другим жителям поселка. Все они продолжали видеть в Оленьке опасную злодейку и почти что преступницу. И с их резко и внезапно изменившимся к ней отношением Оленьке пришлось в ближайшие дни столкнуться не единожды.