Пока разбираюсь с последствиями аварии на конвейере, наступает глубокий вечер.

И кто бы знал, как я сегодня не хочу ехать домой! Времени обмозговать дурацкую ситуацию с наследством не было совершенно. Спасибо, бабуля, блин! Подкинула задачку. Ещё не хватало наговорить жене необдуманных вещей. Я уже попытался воззвать к её здравому смыслу там, на крыльце нотариальной конторы, но сделал только хуже. Она услышала только то, что привыкла слышать. Женщины!..

«Пап, ты скоро? У нас тут… Море волнуется… раз… два… три… Мы все уже замерли, но это не помогает», — пишет Лёха.

«Застрял на работе, не ждите», — пишу в ответ, вырубаю телефон и сворачиваю в сторону своей холостяцкой берлоги. Нет, в таком взвинченном и уставшем состоянии мы точно наворотим дел. Домой нельзя.

Всю ночь кручусь в кровати. Подушки пахнут Машей. В последний раз мы были здесь сразу после свадьбы, и ассоциации с этой квартирой у меня исключительно бесстыдные. Маша в душе. Маша на кухонном столе. Маша передо мной на коленях, ласкает меня губами, глядя в глаза.

Да что ж такое-то, а! К четырём утра я уже готов отдать все бриллианты мира за то, чтобы прижать Море к себе. Натягиваю несвежую рубашку и вчерашний костюм, якобы я только с работы, и еду к дому.

Всё. Сейчас всё будет снова хорошо. Мы всё решим. Спокойно обсудим утром. Надо просто обняться покрепче и выспаться.

Открывая дверь и сдёргивая галстук, уже предчувствую, как сейчас заберусь под одеяло к своей теплой любимой жопке. Почти бегу. Тянусь руками.

… В кровати никого нет.

В панике включаю свет, даже не подумав, что Маша частенько засыпает с книжкой в кресле у окна. Сначала пугаюсь, что разбужу, потом понимаю, что и в кресле тоже пусто. На её новом столике с зеркалом ни одного флакончика. В нашей ванной — тоже. Распахиваю шкаф. Машина половина пуста.

Уже не пытаясь не шуметь, щелкаю всеми выключателями подряд. У Игоря пусто. У Ирины — тоже. Драгоценных компьютеров на столах нет. Несколько цветочных горшков всё ещё стоят нетронутыми. Видимо, не влезли.

На кухне — Люсинда. Ну, очевидно, эту дуру переселить не каждому под силу, да и в крошечную морскую машинку никак не впихнуть.

Всё, деревяшка. Финита ля комедия. Остались мы с тобой вдвоём в этой огромной пустой квартире. Осталось только сыну улететь.

Достаю коньяк. Усевшись на пол рядом с огромной пальмой в очках и бусах, веду с ней тихую, горькую беседу. Люсь, вот ты же тоже женщина. Неужели эти чёртовы побрякушки для вас действительно ценнее «большого-большого сердца Миши Соколовского»?!

В этой же позе меня, пьяного вдрызг, и находит Лёха через пару часов.

— Пап.

— Ммм?

— Ты чего тут?

— Пью.

— Это я вижу.

— Где Море и ребята?

— Уехали домой, когда ты написал, что остаёшься на работе. Она мгновенно выкупила твоё враньё, расплакалась и велела всем собираться. Я звонил предупредить, но ты был «вне зоны».

— Ну хоть Люську не увезли. Ты свалишь, будет у меня собутыльница.

— Она и собеседница прекрасная. И вообще у нашей мадам море талантов.

— Это у Моря море талантов…

— Не сомневаюсь. Я и предположить не мог, что она так психанёт. Были у нас за эти пару месяцев стрессы и посильнее, чем муж, решивший дома не ночевать. Это я ещё могу маменьку представить в таком раздрае, если Антон посмеет где-то ночь провести вне виллы. Хотя нет, она скорее громить антиквариат начнёт от ревности. Но Маша…

— А Маша у нас просто не ревнивая. И бережливая к вещам. Громить — не её тема. Она просто взяла и свалила в закат, чисто математически сосчитав, что никакой гонорар от меня про истечение нашего брака не перекроет стоимости бабушкиной шкатулки. Вот и вся любовь.

— Мой дорогой родитель. Ты, конечно, можешь считать меня сопляком, не сведущим в делах сердечных, но, продолжая давить на то, что ваш брак якобы фиктивный и уже достигший своей изначальной цели, просто не оставляешь мне другого варианта. Так что я всё же спрошу, хоть и рискую огрести по шее. Ты, как это по-русски… Белены объелся?! Море любит тебя без памяти. А ты — её! Какой, нафиг, развод и какой гонорар?! У тебя другого повода надраться не было? Ну так давай ещё разок помянем пра, я тебе даже компанию составлю. Но выдумывать то, чего нет, прекращай. Твоя жена — не охотница за чужим состоянием. Вообще не тот типаж.

— Лёх, вот не дави на больное. Тот типаж, этот… Баб у меня было, смею надеяться, побольше твоего. И поверь, даже самые нежные ангелочки рано или поздно показывали, что цена у них есть, просто у всех разная. Стоит даже порадоваться за Море, потому что у неё она оказалась самой баснословной!

— Во-первых, не называй Марию бабой, а не то я тебе сам всеку. Во-вторых, проспись. Ты с ней даже поговорить не попытался.

— Я? Я не попытался? Да не успели мы выйти из зала, она уже вызверилась, что, цитирую, «на благотворительность не настроена»!

— Не вырывай из контекста! Там в начале фразы было ещё некислое оскорбление от дорогой тётушки, обвинившей маму Машу во всём, что произошло с человечеством со времён Всемирного потопа! И старушку-то она облапошила, и вас с дядей уделала… Ты сам ей что сказал?

— Что она должна отказаться от наследства, чтобы камни остались в семье.

— А она, значит, не семья, да?

— Вот и она так сказала, — закрываю лицо ладонью. Стыдно.

— Ладно, дорогой отец. С тобой как-то, знаешь, некомфортно. В глазах Моречка ты, как и все, меркантильную соринку разглядел, а в своём гневном взоре — большое бриллиантовое бревно пропускаешь. Хотя о чём это я, оно ж прозрачное! Кто, блин, тут ещё меркантильный. Твоя бабушка завещала твоей же жене свои красивые браслетики. Ну капец трагедия.

— Да кто ж знал-то, что это не просто браслетики!

— ЛенПална! Вот кто знал! Ты что думаешь, бабуля перед смертью умом помутилась? Да чёрта с два! Если она так решила, значит, были причины! Всё. Прости. Не хочу с тобой ругаться, смысла нет. Ничем я не помогу, если ты всерьёз настроен упиваться той чушью, которую Маше годами её родители и Славик впаривают. Меркантильная. Ха! С маменькой моей ты давно не общался, забыл, видимо, как оно бывает.