В которой говорится о цикличности событий. Но, к сожалению, сейчас их невозможно остановить.

Я стоял, хлопал глазами, не понимал, какого демона.

И первое, что я реально сделал — это набрал Бермака.

— Мне нужно узнать, где Майя. Где ваши стрельцы? — Ещё сдерживаясь, ещё без мата, ещё стараясь не показывать свою гопническую натуру, выдал я.

— Вас это не касается. С вашей супругой всё в порядке.

— Да, твою мать, — выдохнул и бросил трубку.

А потом пошла череда созвонов — один за одним, один за одним. И мне казалось, что в принципе понять, в какую клинику Майя поехала, невозможно. Но потом мне отзвонился старый знакомый, занимающийся наружным видеонаблюдением, владелец компании, которая обслуживала город.

— Её машина на парковке возле тринадцатой клинической, — отчитался он мне.

И я ругнувшись, посмотрел на часы: пятнадцать минут мне ехать. Если Федотов позвонил мне сразу, то у меня ещё было время.

— Должен буду, — рыкнул я в трубку и прыгнул в машину.

Меня трясло. Я знал, чем это обернётся для Майи — тем, что она себя никогда не простит. Она не тот человек, который может по щелчку пальцев взять и лишиться чего-то безумно важного. Она не тот человек, который никогда не ценил человеческую жизнь, тем более жизнь ребёнка. Она себе это не простит и угробит к чертям всё своё ментальное состояние. Не будет весёлой хохотушки Майи, не будет эксклюзивных песен и танцев до утра. Она закроет агентство через два года от того, что просто не вывезет. Она начнёт распродавать концертные платья ещё раньше. Я не мог себе этого позволить. Я ей не мог этого позволить.

Почему-то кто-то очень плоско рассуждает по поводу предательства, но никто не видит, что иногда предать не равно бросить человека. Вот сейчас я это понимал. Я отдавал себе отчёт, что даже если Майя никогда не посмотрит в мою сторону, я всё равно всё буду делать для неё. Потому что мне, как последнему дебилу, видимо, в этой жизни не хватало только что любовницы. Ведь всё по факту у меня было. А вот любовницы не было.

Ну, зашибись, появилась у меня любовница и я всё в этой жизни потерял.

Карма такая, ты говённая стерва. Но я тебя понял.

Время, которое я провёл в машине, можно было отсчитывать ударами сердца. Я летел, нёсся, понимая, что всё будет не самым лучшим образом. И когда машина остановилась рядом с тачкой жены на парковке, я понимал, что по-добру по-здорову меня не пустят ни в операционную, никуда.

А это значит — прорываться будем с боем.

— Ворошилов, — прохрипел я в трубку.

— О нет, — отозвался Арс.

И я сцепил зубы.

— Ворошилов, прикрой, пожалуйста.

— Даже не думай. Неужели ты рассчитываешь на то, что после того, что произошло с пчёлкой...

— Ворошилов, прикрой! Я сейчас зайду в больницу с пушкой. Если к Майе прикоснулся хоть один коновал — ты мне нужен будешь как адвокат по уголовным делам.

— Градский…

— Ты чего, струхнул, Ворошилов? — и я выдохнул. — У тебя же ребёнок родится. А у меня походу нет, потому что Майя поехала на аборт. Я буду делать всё возможное для того, чтобы оставить его. Я зайду в больницу с пушкой, пока меня не проведут в операционную. Я оттуда не выйду. Я не дам ей совершить эту ошибку.

— Градский, стоять! Я тебе сказал, стоять, бля! Я тебе клюшку от гольфа в жопу засуну!

— Ворошилов, прикрой, пожалуйста. Я не хочу, чтобы она избавлялась от ребёнка. Я не хочу, чтобы моя пташка так сильно пострадала. Пойми меня правильно. Предательство не делает меня хорошим человеком. Но то, что я своей жене не хочу позволить совершить ошибку — не делает меня плохим. Я тебя прошу.

— Фак! Фак! Гребаный Голлум! — зарычал матюгаясь и крича в трубку Ворошилов.

Я знал, что у нас с ним отношения в хлам испортились. Это был знакомый Майи и я к нему несколько раз обращался из-за того, что мне нужны были какие-то дела по бизнесу. Ничего удивительного, что после всей ситуации, которая у нас возникла, никто со мной не собирался налаживать контакты и как-либо общаться.

— Ворошилов, я пошёл.

— Больница? Номер больницы, идиот!

— Тринадцатая клиническая!

Я бросил трубку и залетел в приёмный покой, бешено вращая глазами.

— Где моя жена? Градская Майя! Где моя жена?!

Девчонка растерялась.

— Быстро.

— Так, у неё... у неё планово.

— Где? Этаж?

— Если она ещё в палате, то это на восьмом этаже.

Я наплевав на всё, на то, что бедный охранник пытался преградить мне дорогу, просто полетел по коридору.

Лифт. Восьмой этаж. Пустая палата. Медсестра на посту.

— Где моя жена? Где моя жена?

— Так уже... уже уехали.

— Куда уехали?

Палец дрогнул и опустился вниз.

— В операционную.

— Этаж! Номер операционной!

Я понимал, что не остановлюсь.

И когда двери лифта открылись, на меня вывалились трое охранников. Благо дело, в больнице за столь короткий промежуток не нашлось ни одного с разрешением на ношение оружия. Поэтому ничего удивительного, что они все затихли, когда я вытащил старый огнестрел.

— Вышли! Я никого не хочу ранить. Мне нужно, чтобы моя жена была со мной. Если хоть кто-нибудь прикоснётся к моей супруге...

Стоял гвалт, крик. Кто-то носился по коридорам. Я понимал, что моё появление сыграло ну очень эффектно. Я знал, что через восемь минут больница будет забита группой быстрого реагирования. Я знал, что приедут менты. Я знал, что из этой истории не выберусь чистым. Поэтому мне нужен был Ворошилов, чтобы хоть как-то подстраховал. Я не уверен был, что он решится на это. Но Майе не позволю совершить ошибку.

Третий этаж. Операционное отделение. Узкие коридоры. Я летел от одной к другой. И когда ворвался, дёрнув дверь, понял, что здесь медсестра, которая стояла возле Майи и что-то отсчитывала, вздрогнула. В этот момент я услышал знакомый голос:

— Господи, Яша!

Я бросил косой взгляд — Гагарина в медицинском халате.

— Все положили инструменты и отошли от стола. Немедленно, — произнёс я, едва ворочая языком от прилива адреналина.

Сердце колыхалось в груди.

Погоди, погоди, сердечко, ничего страшного с тобой не случится. Мы уже с тобой один инфаркт пережили и ещё не один успеем пережить. Ты главное сейчас не сбой.

Врач, который стоял за ширмой, отделявшей операционную зону, выронил из рук какой-то прибор, который противно звякнул.

— Отошёл от моей жены.

— Яша, — дрогнувшим голосом произнесла Гагарина. — Пожалуйста, опусти пистолет. Я тебя умоляю, пожалуйста, опусти пистолет.

Я стоял. Меня трясло.

Майя не должна была так поступать. Она должна была знать, что даже если она меня никогда не простит, даже если я колени в кровь сотру, но не получу от неё ни доброго взгляда, ни улыбки, я всё равно буду с ней рядом. И ребёнка никто не бросит. Не сможет сама вытянуть, даже элементарно таскать его после родов, попу мыть — буду приезжать, буду таскать и мыть. Она должна знать, что я обо всём позабочусь. Она — часть меня. Твою мать, лучшая часть меня. Я не позволю этой лучшей части умереть.

— Отошли от моей жены! — прохрипел я и ощутил, как по щекам потекло что-то тёплое. — Твою мать! Отошли от моей жены!

— Яш, пожалуйста, — голос сломанный, испуганный.

Я вдохнуть не мог. Рука тряслась.

— Они успели? — только и спросил я у Гагариной, которая была бледнее смерти. — Ань, они успели?