Поскольку в одной из глав питерский бизнесмен лежал мордой в пол, теперь пора положить точно так же местечкового бизнесмена.

Аня покачала медленно головой.

— Опусти, пожалуйста, оружие. Не успели.

— Тогда что? — рассеянно спросил я, чувствуя, как дыхание наконец-таки возвращалось.

— Только в наркоз ввели.

— Выводите.

Аня приблизилась ко мне и перехватила за локоть.

— Яш...

Я дёрнул рукой и пистолет опустился дулом в пол.

— Выводите мою жену из наркоза! Я не позволю! Она не должна здесь лежать!

— Яш…

— Выводите!

Медсестра, которая, видимо, была анестезиологом или я не знаю, кто здесь кем был, они же все в халатах, в этой форме бело-зелёной, взяла и для полноты картины хлопнулась в обморок, свалив с операционного столика все инструменты. Врач, мужик, немного посерьёзнее и покрепче, выдохнул:

— Ну, теперь точно выводить из наркоза — у нас стерильность операционной нарушена.

Перчатки щёлкнули и мужик выйдя, покачал головой.

— Что могу сказать — выводить из наркоза. Однозначно не сегодня.

— И никогда, — холодно произнёс я.

И в этот момент понял, что: эх, Ворошилов не успевает.

Потому что, когда сделал шаг из операционной, на меня навалились несколько охранников. Один вышиб из руки пистолет, а я его даже особо и не держал. Чего его держать? Он не заряженный. Я ж не идиот.

Тут же кто-то сверху на меня прыгнул, прижимая к полу, так ещё и за башку схватили так, чтобы не смог вывернуться. И вот в этом состоянии, в том, что меня пытались скрутить, хотя я не оказывал никакого сопротивления, я провёл ближайшие двадцать минут.

А потом в кабинет кого-то из административных работников, где все собрались, зашёл взбешённый Ворошилов. Мне кажется, у него глаза были налиты кровью.

— Так, — он слегка рассеянно провёл взглядом по всем и щёлкнув пальцами, произнес: — Сейчас мы во всём разберёмся. Господин... — Он слегка повернулся в сторону оперов и заверил: — Я понимаю, какая это ситуация. Но если мне не изменяет память, мой клиент…

— Ваш клиент устроил то, что подходит под одну из статей уголовного законодательства.

— Я это понимаю. Но и вы меня поймите: если бы у вас жена лежала на операционном столе, я сомневаюсь, что вы бы рассуждали здраво и логически.

Косая улыбка в мою сторону.

— Мне бы хотелось лично вам передать привет от генерала Демидова.

Опер слегка потерял хватку.

В этот момент Ворошилов посмотрел на главврача и рядом с ним сидящего бедного хирурга.

— А теперь по поводу вас: мой клиент крайне сожалеет, что всё это произошло на территории вашей больницы. И также он готов возместить весь ущерб, который вы посчитаете фатальным. И в принципе, мой клиент готов стать меценатом вашей клиники только для того, чтобы иметь возможность сейчас находиться со своей супругой. Поэтому давайте мы этого господина под конвоем из двух служителей закона отправим всё-таки в палату жены, а с вами тихонько сядем и переговорим. Я объясню, в чём здесь процессуальная загвоздка и как мы из неё будем выходить.

И меня действительно под конвоем двух полицейских сопроводили на восьмой этаж.

Анька сидела в палате и, когда я показался на пороге, понял, что ничего хорошего.

Аня была мрачна.

Но я наплевав на это, дёрнулся, осторожно опустился возле койки, на которой лежала Майя и ещё осоловело смотрела по сторонам.

— Смотри на меня, птичка моя. Птичка моя, смотри на меня. Не бойся. Я всё сделаю. Ты ни в чём никогда не будешь нуждаться: ни в любви, ни в заботе, ни в поддержке. Я всё сделаю. Мне плевать абсолютно, что дальше будет.

— Яш, — холодно произнесла Аня.

И я качнул головой, тихо шепнул:

— Выйди, пожалуйста.

Аня тяжело вздохнув, шагнула в сторону двери. Я перехватил тонкую ладонь Майи и прижал к губам.

— Птичка моя, ничего дерьмового не произошло. Я знаю, что тебе страшно. Мне самому до усрачки страшно. А ещё я знаю, что ты себе бы этого не простила. Но я тебе всеми богами клянусь, что буду тем человеком, который тебя убережёт от всего. Который будет заслонять тебя своей спиной, чтобы не происходило. Я тебе клянусь, что этот ребёнок будет самым желанным ребёнком на свете. Майя, пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри, я умоляю.

Я запинался, говорил только для того, чтобы она поняла: я буду рядом, я буду с ней, как бы жизнь нас не развернула. И не от того, что мне надо загладить вину. А просто потому, что другого не может быть.

Это в начале каждый на словах Лев Толстой, а на деле… А на деле корнеплод простой.

Это в начале, когда стоишь лицом к лицу с женщиной, которую предал, кажется, что если чем сильнее будешь давить, тем лучше.

Это в начале как-то безумно адреналиново всё.

А вот в самом финале — готов на коленях ползать, готов молить, готов проклинать, готов уговаривать. На всё готов.

Ни один изменивший мужик ещё ни разу не встал и не отряхнулся, потому что ну подумаешь, сегодня одна, завтра другая. Но каждый изменивший мужик по ночам просыпался в поту от шока, что потерял единственную ту, которая была с ним в бедности, в болезни, в кризисе, в банкротстве. Которая была с ним, когда жрать нечего. Которая была с ним, когда страшно было. Вот об этой неземной, терпеливой, заботливой, которую любить оказалось так просто, каждый изменивший жалеет.

— Я тебя умоляю, птичка моя, не беспокойся ни о чём. Я знаю, что тебе больно. Знаю, что я тебя сломал. Я отчаянно пытался не доломать тебя до конца. Я не мог допустить, чтобы ты отказалась от этого дара. Я же знаю, как ты к этому относилась и как ты к этому относишься. Не бойся. Я тебе точно говорю, что мы со всем справимся.

Ладонь Майи в моих руках легонько дрогнула. Наркоз ещё не отошедший, туманил её голову. Но тихое и не совсем понятное слово всё-таки сорвалось с её губ:

— Спасибо.