Местечковый бизнесмен всегда относил себя к тем людям, которые страдают запором гордости. Надо просто через рот взять и произнести «прости».

— Ты мне сейчас нерв шатнуть хотела? — спросил я у матери.

Она задышала часто в трубку.

— Яш, я вот сейчас с внуком своим разговариваю. Мальчик-то какой вырос — завидный жених, красивый, статный. На сына моего в молодости похож. И я задаюсь вопросом: где же тебя так плохо воспитала, что сын-то у тебя вырос нормальный, а ты у меня с гнильцой?

— То есть мы уже столько времени с Майей в процедуре развода, а ты только сейчас решила высказать все свои претензии?

— А потому, что ты ничего не делаешь для того, чтобы процедуру развода прекратить. Майя у тебя, конечно, женщина на любителя, скажем так — шумная, громкая, смеётся, хохочет. Но я вот смотрю на своих внуков и понимаю, что пташка твоя намного лучше, чем ты. А ты, значит, у меня слабак и трус, раз потерял такую женщину.

Мама положила трубку, фыркнув мне вдогонку о том, что: вот дураком был, дураком помру.

Ну вот и разобрались. Вот у нас и стала меняться диспозиция внутри семьи.

Приехав домой, я понял, что день вообще пошёл через одно место. Хотел набрать Майю, но зная, что они сегодня отдыхают у Артёма с Надей, посчитал это неправильным.

И вот ведь идиот старый, больной — я ведь попёрся к Артёму и как шакал вокруг забора, до четырёх часов утра наворачивал круги.

С участка доносились хохот, музыка. Этот говнюк устроил дискотеку, как обычно, любил. Девочки пели. Звонкий голос своей жены я не распознать не мог.

Я ходил, как больной.

А где-то в районе двух часов ночи перегнал машину к дороге, которая была с правой стороны от дома, чтобы не светить тачку. Сидел, наблюдал за окнами. Благо дело, у Артёма был такой дом, что первый этаж на уровне второго, потому что в подвале у него там и гараж, и винный погреб, и коптильня ещё стоит. В общем, мужик реализовался как замковладелец.

Вот так интересно получилось, что я даже по силуэту её узнал. Меня всего скорёжило, как будто бы крысиного яда хлебнул. Наблюдая за силуэтом Майи в окне, я боялся, что вдруг сейчас появится второй силуэт — мужской. И понимал, что сомнительно меня что-то удержит. Я, конечно, такой себе Рэмбо, с сердечным приступом, но всё-таки преграду в виде забора одолеть смогу.

Но нет, никого не появилось. И мне показалось, что сердце может успокоиться. Однако в момент, когда я уже собирался уезжать домой, мужской силуэт всё-таки появился в спальне, мелькнул на мгновение. И то я это понял из-за того, что занавеска дёрнулась, закрылись тёмные шторы.

И вот тогда-то меня накрыло.

Колесил по городу, орал, долбился лбом об руль. Несколько раз чуть было не впечатался мордой тачки в фонарный столб. А потом обессилев, поехал не к тёще — к бабуле.

Акулина Арнольдовна с маской панды на лице стояла в прихожей и поправляла на себе тонкий атласный халатик.

— Я это... Выпить есть чего? — спросил, опуская глаза.

Бабуля покачала головой.

— Господи, как тебя раскорежило. Вот что значит — дошло наконец-таки.

— Вы меня не понимаете, — вздохнул, упираясь плечом в косяк.

— Понимаю. Просто не сочувствую, Яша. Заходи.

Акулина Арнольдовна развернулась и вальсирующей походкой двинулась в большую столовую. Загремели чашки. Она пронаблюдав, как я скинул с плеч пиджак, расстегнул воротник рубашки, закатал рукава до локтей, покачала головой.

— Я тут, конечно, харчами не располагаю, но уж на стол накрою.

Ну, это она, конечно, очень сильно привирала, что харчами не располагает. На столе всё было в лучших традициях русской кухни: пельмени откуда-то с судаком появились. К ним хреновина добротная. В маленьких блюдцах стоял нарезанный маринованный лучок, селёдка, икра, квашеная капуста. Ну и венцом творения — ржаной хлебушек со сливочным маслом, присыпанный солью.

И бутылка.

Бабуля решила встречу организовать одностороннюю, поэтому сама налила себе ароматного душистого чая и вытащила откуда-то пирожное с клубникой.

Я ел. Злился и ел.

— Знаешь, Яша, мне даже тебя жаль, — произнесла надменно Акулина Арнольдовна, закидывая ногу на ногу и располагаясь в широком удобном кресле со всеми возможными и не совсем возможными комфортами.

— Вы просто… вы просто слишком остро на меня реагируете.

— Конечно. Это потому, что ты тупой. Мой организм пытается это как-то компенсировать.

— Я знаю, что поступил неправильно.

— Одного знания бывает мало, Яша. Мне кажется, вот если бы тебе к этому знанию приложить простреленные колени, может быть, до тебя бы быстрее доходило. Но Майя у меня, конечно, такая девочка скромная. Она против насилия. Но я — нет.

Я затормозил, не донёс пельмень до рта.

— Дайте угадаю: слабительное где-то?

— Сплюнь, дурак!

Акулина Арнольдовна отпила чаю и наклонившись, вытащила откуда-то колоду.

— О-о-о, нет, — протянул я.

— О-о-о да, Яша! О да! Знаешь, почему ты был с моей внучкой?

Тонкие, узловатые пальцы порхали над картами.

— Потому что её любить очень просто. Она вот, знаешь, напоминает тебе о том, что надо побриться, подстричься, чтобы пахло от тебя не дерьмом и потом, а каким-нибудь нишевым ароматом. И ведь это самое элементарное, что показывает женскую любовь. Это не контроль. Это желание показать всему миру, что если ей с тобой так хорошо, то вот как раз-таки потому что ты такой вот чудесный, вкусно пахнущий, не ковыряющийся грязными пальцами в зубах. Мою внучку любить очень просто. А ты, видимо, простоту воспринял за карт-бланш на измену. Ну так вот, теперь люби её сложно, наплевав на то, что у тебя внутри шепчут, что любят безусловно только детей и щеночков, потому что от взрослого человека всегда хочется ожидать чего-то. Но ты теперь не то что ожидать не имеешь права. Ты теперь должен сделать всё возможное, чтобы твоя безусловная любовь к моей внучке распространилась на всё, что она бы не вытворила, как бы она себя ни повела. Ты «просто» не ценил. Захлёбывайся «сложным».

Карты легли на стол и Акулина Арнольдовна покачала головой, потом взмахнула ладонью, собирая все до единой снова в колоду.

И я спросил:

— Дерьмово там?

— Я заново раскину, мальчик мой…