Для местечкового бизнесмена мстя Акулины Арнольдовны должна быть страшной!

Яша.

Я прикрыл глаза и выдохнул сквозь стиснутые зубы. Я не мог терпеть женских слёз, потому что Майя крайне редко плакала и у меня иммунитета просто не было.

Но тем не менее я не собирался бежать, сопли вытирать, быть папочкой-мамочкой. В конце концов, девочка знала, куда лезла и понимала всю ответственность. А в любовь я верил очень, очень натяжно.

Любовь вообще такая вещь: пока не потеряешь, не поймёшь, любил ли или нет.

Созвонился с Марком по поводу того, что ну как-то надо дела в Москве решать.

— Ну, слушай, я через три дня сам туда лететь хотел. Ну, может быть, решу. Может быть, посмотрю что-нибудь.

— Но ты уже сейчас посмотри и мне пришли. Где ты сейчас? — спросил я, желая встретиться с сыном.

— Бабулю домой везу, — глубокомысленно отозвался Марк.

И я услышал искристый хохот Акулины Арнольдовны в трубке. Улыбнулся.

— Между прочим, на машине твоей дочери.

— Вот, автопарк стоит. Тебе чего не возиться на любой другой машине?

— Ну, мне эту обкатать надо. Кстати, ты меня в страховку не вписал.

— Ну нет, конечно. Я же Лере машину подарил, — отозвался ворчливо и сел в свою тачку. — Слушай, вечером приезжай, выбери машину себе и не парься.

— Я подумаю, пап, — отозвался Марк.

И тут же в трубке прозвенел голосок Акулины Арнольдовны:

— Что же ты предатель бородатый, сейчас так затрясся и запереживал о детях?

— Я вас тоже люблю, Акулина Арнольдовна. Люблю, люблю вас. Так, что даже если вы мне морду расцарапаете, я всё равно буду вас любить, пантера вы моя, — в тон ей смешливо отозвался я.

И снова раздался её смех.

— Ладно, пап, давай, нам ещё по магазинам надо.

Когда у меня закончились все дела, я созвонился с несколькими юристами и дал распоряжение, чтобы проверили все договоры с Таволгиным и начали процесс прекращения сотрудничества.

В жопу его. Он меня на одном месте хотел провернуть, а я ещё с ним чаи буду распивать.

Но меня тут вынесло от звонка Артёма — нашего местного Германа Грефа.

— Что случилось? — отозвался я быстро, понимая, что Артём не звонит просто чтобы почесать языками.

Да и вообще после ситуации с Майей, как бы это ни прискорбно звучало, но у нас друзья разделились. Хотя как разделились — со мной всё равно никто толком нормально не общался, не могли встать в позу. А вот Артём с Надей могли встать в позу.

— Ну, я тебе звоню, конечно, не для того, чтобы постучать и понауськать, а для того, чтобы засвидетельствовать, скажем так, смену диспозиции.

— Слушай, ты там чего, уже к беленькой приложился? — нервно отозвался я, перестраиваясь из ряда в ряд.

— Ну и к ней тоже. Но вообще... Слушай, я, конечно, тебя кредитовать не перестану, но это абсолютно не имеет никакого отношения к тому, что ты меня подставил. Ты меня жёстко подставил. Мне сорок с лишним лет. Я старый, ворчливый, больный пердун. Почему, скажи мне, пожалуйста, в таком возрасте я должен сейчас менять свои привычки и устои? Почему я сейчас должен впускать в свою жизнь нового человека из-за того, что старый говняный оказался?

— Я тебя не понял… Ты сейчас какую претензию мне высказываешь? Ты там кое-что изо рта вытащи и нормально начни со мной разговаривать, — буркнул я и съехал в сторону Революционной.

— Да я тебе к тому всё это говорю, Яша, что облажался ты не по-детски. Настолько не по-детски, что сегодня у меня в гостях некий питерский кабальеро: дерзкий, резкий. Но самое интересное — вполне себе ничего такой мужик.

И вот это было болезненно.

Я понимал, у Майи есть любое моральное право на то, чтобы заводить отношения. Новиков появился в её поле зрения и это было закономерно. Но вот когда друзья...

Друзья — это немного по-другому. От друзей рассчитываешь получить какую-никакую поддержку, даже если она будет просто в молчаливом принятии ситуации.

Артём, видимо, не собирался принимать ситуацию.

И я за свои мысли сам же себя пристыдил, потому что а вообще-то Лину я привозил частично к каким-то знакомым. Не настолько близким, как Артём с Надей, нет. И это было некрасиво. И я просто сейчас оказался в той ситуации, в которой была Майя, когда узнала, что какие-то наши знакомые были в курсе.

— Ну и что ты мне сказать этим хочешь?

— Я хочу сказать, что ты меня подставил. Я вот сейчас должен привыкать к новому человеку: смотреть, сколько он может выпить, смотреть, не сожмётся ли у него очко, если я его вывезу на лошадях куда-нибудь в поле. Ты вообще понимаешь, что в этой ситуации по факту в шоколаде один ты — сгульнул, насладился всем, а люди в окружении должны сейчас менять свою жизнь из-за тебя?

— Ты мне что сказать хочешь? — недовольно переспросил, не понимая, к чему вёл Артём, да ещё и на пивных дрожжах.

— Я тебе хочу сказать, что я не буду отказывать тебе ни в каком бизнесе. Но впредь мы с тобой не сядем и не сыграем в шахматы с бутылочкой коньячка. Так что ты не обессудь — свято место пусто не бывает.

Артём бросил трубку, а я понял, что ну как бы всё не самым радужным образом складывается.

И нет, дело было не в том, что я испытывал чувство ревности.

Хотя лукавил — испытывал.

И понимал, что это и есть то самое возмездие, которое прилетело мне после всего произошедшего. Вот оно, возмездие — заставить почувствовать предателя то, что чувствовала преданная женщина.

Я постарался затолкать все свои тонкие материи глубоко в жопу и не сбиваться с намеченного самому себе курса. В приоритете — Майя. Счастлива она будет. Я точно знаю, что если она даже не простит меня, а просто примет — в лепёшку буду раскатываться только чтобы она больше не заплакала.

Да она никогда не плакала. Зубы стискивала, глаза блестели. Стояла упёртая. У неё концертные платья украли, когда она летала, пока дети были маленькие, в Екатеринбург на большой съезд каких-то бизнесменов — а концертные платья это дорого. Она когда появилась на пороге квартиры, стояла, губы тряслись, глаза блестели.

— Говнюки, — смогла она только процедить сквозь зубы. — Платья украли.

Было три платья: изумрудное, расшитое стеклярусом; винного цвета, пышное; и одно тонкое, узкое, коктейльное, вечернее. Но дорогим оно было из-за драпировки ткани. Ведь не плакала. А я тогда, взбесившись, решил, что больше она сомнительно, что будет одна так надолго уезжать в командировки. Платья подарил через полгода. Не такие, конечно, которые как украли — дороже.

Ближе к вечеру я понял, что вся ситуация ни много ни мало выходит из-под контроля. И здесь, как назло, подвернулась мне под руку мать. Звонок застал меня по пути домой и поэтому я сначала не понял, что она там бормотала о святости семьи, о том, что Бог на это всё посмотрит очень, очень плохо.

— Мам, ты скажи, пожалуйста: мне надо беспокоиться и вызывать психолога для освидетельствования? Или что?

— Не надо, Яша. Не надо, — произнесла недовольно мать. — А вот надо было бы немного гонор свой поумерить. Я с Марком сегодня виделась.

Однако мой пострел везде поспел!

— И Марк мне рассказал, как у вас там обстоят дела. О боже! Я, конечно, понимаю, что тяжело столько лет с одним человеком жить, но вот я с твоим отцом намного больше лет живу и вот что-то, когда он поддатый пол подъезда перебудил — я не согласилась развестись с ним! Вот что-то, когда у нас одну машину вскрыли и угнали — я вот тоже была с ним. Да, ты знаешь, даже когда у него печёночная колика случилась — я тоже была с ним. А вот с Марком поговорив, я задаюсь вопросом: а у тебя то что случилось, что ты даже четверти века свою девочку не вытерпел? Мне прям сейчас интересно стало, Яш. Ты же её так любил. Можно сказать, грудью на амбразуру прыгал, когда кто-то твоей пташке мог что-то ляпнуть!