Сидоров ушёл к Зыкову сразу, как я и приказал. Мы с Тарасовым повели Августа к западной дороге, но не прошли и полукилометра, как впереди загудели моторы. Сигнал немца, похоже, сработал: машины шли на запад, к линии седьмого поста, и прямой путь уже перекрывали. Август к тому времени едва переставлял ноги. Тащить его вдвоём навстречу поднятой тревоге означало потерять и пленного, и бумаги.

Пришлось менять план на ходу. Сначала — к Зыкову: передать документы, свести Августа с Кнолем и выжать из обоих всё, что возможно. Потом — к мосту, уже с точным расписанием и путём отхода. Ефрейтор должен был успеть раньше нас.

Сухое русло за Круглым озером нашёл Зыков — именно там, где я и наказывал. Овраг, промытый весенним паводком: берега осыпались, над дном нависали переплетённые корни. По краям держался орешник и давал прикрытие, а само русло было достаточно глубоким, чтобы спрятать человек пятнадцать — если не двигаться и не курить.

Мы вышли к нему с запада, вдоль кромки сосняка. Зарево от лесничества превратилось в тусклое алое пятно, едва различимое за грядой холмов. Тарасов тащил Августа под руку, я держался слева. Шли тихо, без разговоров. Я считал шаги и слушал собственное дыхание: хриплое, короткое, каждый третий вдох со свистом — будто кто-то дул в треснувшую дудку. После трубы, после воды, после бега лёгкие опять начали напоминать о себе.

Первым нас заметил слухач Зыкова. Лежал он в кустах на правом берегу и, когда мы вышли на опушку, дёрнул верёвку три раза: два коротких рывка, пауза, ещё один. Свои.

Я махнул Тарасову, и мы спустились в русло. Овраг встретил нас запахом мокрой глины и прелых листьев. На дне, прямо на земле, сидели и лежали люди. Двенадцать. Остальные, видать, стояли на постах.

Зыков поднялся навстречу. Лицо серое, осунувшееся, под глазами — тёмные мешки. Телогрейка расстёгнута, автомат на шее, стволом вниз. Он смотрел на меня так, словно собирался сказать что-то громкое, но вместо этого произнёс только:

— Дошёл.

— Дошёл, — подтвердил я.

Он перевёл взгляд на Тарасова, на Августа, потом на Сидорова, уже стоявшего рядом с ним. Значит, ефрейтор успел доставить схему и приказ. Зыков приоткрыл рот — и закрыл. Потом кивнул: раз, другой, третий. Жив, мол, командир. Вернулся Тарасов. Пленный на ногах.

И тут из-за спин бойцов, мимо Хомутова с его жердью, мимо Петьки, который так и не выпустил кота из-за пазухи, вышла Даша.

Она шла быстро, почти строевым, глядя мне в грудь. Я проследил за взглядом: телогрейка потемнела от крови. Чужой крови — я вымазался в ней, когда резал часового у ворот лесничества, потом тащил Августа через трубу, потом нёс его по лесу. Даша этого знать не могла. По её лицу я понял, что она уже решила самое страшное: я ранен.

Подошла и молча начала расстёгивать мне телогрейку. Я стоял и не мешал ей. Любое слово — «я в порядке», «это не моя кровь» — превратило бы её руки в доклад, а мне не хотелось доклада. Я хотел, чтобы она увидела сама.

Телогрейка распахнулась. Гимнастёрка под ней была мокрой, тёмной, но свежей раны не было. Даша провела ладонями по рёбрам, по животу, по бокам, замерла и подняла глаза:

— Чужая… Это не твоя кровь…

— Чужая, — подтвердил я.

Она опустила руки, отступила на шаг, повернулась к Зыкову, видимо, ожидая его поддержки:

— Хоть кто-нибудь скажите ему, что его надо осмотреть!

Она искала поддержки у моих людей — думала, они на меня повлияют. Зря. Я был другого мнения.

— Попозже, — ответил я. — Сейчас нам не до этого.

— Сейчас, — перебила она и посмотрела на Зыкова, ожидая его слова.

Зыков демонстративно уставился на кусты орешника. Кусты, судя по его выражению лица, были гораздо интереснее, чем Даша и её просьбы. И всё же, чтобы прервать эту неловкую паузу, он скомандовал:

— Гринь! Гена! Антось! К командиру. Остальные — по местам.

Люди разошлись. Я остался стоять посреди русла, мокрый, грязный, и думал: вернулся. Вернулся, твою мать.

Каждый раз возвращение обходилось мне дороже. Плата шла людьми. Кузьмин. Воронова. Гаврилов. Прохоров. Архип. Алёха — в плену. Третий мужик Лещёва — с пробитым бедром. Я помнил каждого: кого по имени, кого только по лицу. И понимал, что к следующему возвращению список станет длиннее.

Зыков подводил итоги, пока Даша возилась со швами на моём боку. Я сел на край обрыва, свесив ноги в русло, и слушал.

— Ложный приказ сработал, — начал он без предисловий. — Слухачи засекли колонну: машины, пехота шли от хутора Козлово в сторону К-43. Шумели сильно — двигатели, лязг гусениц. Часа два назад. Потом тише. Видать, увязли.

— Сколько?

— Точно не скажу. Судя по звуку — усиленная рота, а может, и батальон. Но после того как загорелось лесничество, — он покосился на запад, — часть машин развернулась. Слухачи слышали, как они пошли обратно, на запад. Двигатели на низких передачах, скорость маленькая. Торопятся к штабу.

— То есть окно у нас есть, но ненадолго.

— Точно подмечено. К утру они разберутся, что к чему. Может, и раньше. Если этот, — он кивнул в сторону Августа, сидевшего на дне русла, привалившись к глиняной стене, — если он им нужен живым, прочешут всё.

— Прочешут. Но сперва им придётся разбираться с пожаром. А пожар — это канистры бензина и гранаты. Там не на что смотреть, Зыков. Там угли.

Он помолчал, потом спросил:

— Это он? Тот самый? Человек в плаще?

— Он. И главное, — я улыбнулся, — он знает про мостовой пост. Про пленных. Про линию, о которой мы слышали.

Зыков присел рядом:

— Расскажи.

— Давай попозже, ладно? Сначала… Кноль. Где этот ублюдок?

— Вон там. — Зыков махнул в сторону дальнего конца русла. — Под навесом из лапника. Смена каждые два часа, Тарасов передал его мне, как ты и велел. Вёл себя тихо, не дёргался. Ест, пьёт, молчит. Один раз попросил бумагу: хотел, мол, показать, что знает. Я дал пустой лист. Он посидел над ним, посмотрел — и вернул. Сказал: передумал.

— Хорошо. Сейчас сделаем кое-что другое.

Я велел Зыкову посадить Августа напротив Кноля — так, чтобы видели друг друга, чтобы один смотрел в лицо другому. Кнолю я не сказал, кого он увидит. Августу — кто его ждёт. Просто приказал усадить обоих на дне русла, на расстоянии вытянутой руки, и поставить по охраннику с каждой стороны.

Зыков посмотрел на меня с недоумением и явно не понимал, зачем это, но спрашивать не стал.

Кноля вывели первым. Связист выглядел лучше, чем когда мы его оставляли: умыт, переодет в сухое, волосы зачёсаны назад. Шёл осторожно, босиком по холодной глине, глядя себе под ноги. Усадили у левой стены — он подтянул колени к груди и замер.

Потом вывели Августа. Сидоров подтолкнул его к правой стене, напротив Кноля, и заставил сесть. Сел он тяжело, кряхтя: запястье распухло до размеров маленькой тыквы, каждый рывок отдавался болью. Плащ с него сняли, а под ним была офицерская форма без знаков различия, мятая, с тёмными пятнами крови на рукаве.

Кноль поднял голову.

Я стоял в трёх шагах и смотрел. Кноль сперва заметил распухшую, перетянутую грязным бинтом руку, затем форму без погон. А когда поднял взгляд к лицу, замер.

Затем Кноля будто подбросило. Спина распрямилась, колени разжались, руки упали на землю. Из него разом выдуло всё пленное: и ёрзанье, и просительные нотки, и взгляд исподлобья. Просить воду он больше не собирался. Ему стало не до меня и не до собственной шкуры.

— Herr Rot, — произнёс Кноль.

Он назвал его по фамилии. Не само обращение, а то, как оно прозвучало, объяснило мне про лесничество больше, чем все прежние показания Кноля: так говорят с человеком, от которого зависят жизни.

Август — то есть Рот — повернул голову и посмотрел на связиста. Без удивления, без страха. С тем же выражением, с каким смотрел на меня в кабинете лесничества: спокойно, оценивающе, как смотрят на инструмент, который может пригодиться.

— Knoll, — ответил он по-немецки и добавил что-то, чего я не разобрал: быстро, тихо, с тем гортанным выговором, который я уже слышал по линии.

Кноль замолчал. Сидел неподвижно, глядя на Рота, и тот заговорил снова. По-немецки, ровно, без нажима. Я улавливал отдельные слова: «Brücke» — мост, «Posten» — пост, «Vernehmung» — допрос. Говорил так, будто всё ещё вёл проверку.

Кноль слушал, молчал, а потом повернулся ко мне. Наши взгляды встретились — и он отвёл глаза.

Он отказался на меня смотреть. Это было красноречивее любого доноса. Кноль, который всё это время торговался за жизнь, давал показания, выпрашивал воду и еду, — теперь молчал и отворачивался. Теперь весь его страх был обращён к Августу. Он боялся его больше, чем меня…

«Вот тебе и пленник… твою мать… хрен ты его теперь разговоришь… хотя…»

Я повернулся к Зыкову:

— Развести. По разным концам русла, не меньше пятидесяти шагов между ними. Охрана — по два на каждого. Смены менять каждые два часа, состав следующей смены заранее не объявлять. Те, кто охраняет Рота, не должны знать, кто стоит возле Кноля. И наоборот.

— Понял. А если кто-то заговорит?

— Записывать. В разговор не вступать. Ни слова, ни вопроса.

Зыков увёл Кноля на дальний конец русла, за поворот оврага. Сидоров повёл Рота в противоположную сторону, под навес из корней. К каждому поставили по двое из свежей смены. Хомутов остался возле Кноля; остальных Зыков выбрал из людей, которые ещё держались на ногах. Гриня и Фрола я оставил свободными: один едва наступал на разбитую ступню, второй был нужен для трофейных карт.

Даша нашла меня, когда я попытался сесть на дне русла и разобрать бумаги. Подошла сзади, положила руку на плечо:

— Ложись.

— Даш, мне надо…

— Ложись.

Я повернулся к ней. Санитарная сумка на плече, лицо такое, что спорить обошлось бы дороже, чем согласиться. Я всё равно попробовал:

— Пять минут. Я только гляну…

— Стас, — она произнесла моё имя с такой интонацией, что я понял: всё. — Я слышу, как ты дышишь: каждый третий вдох — хрип. Ты был в воде, ты бежал, ты тащил человека на себе. Если ты сейчас не ляжешь…

Я открыл рот, посмотрел на Зыкова: тот стоял в трёх шагах и старательно не слушал.

— Зыков?

— Она права… Ложись, Стас. Час. Тёплая вода. И никакого нового выхода, пока не поешь.

Я посмотрел на него, потом на Дашу, потом на мешок с бумагами у своих ног. Окно могло закрыться и раньше, но если я свалюсь по дороге, никакой операции вообще не будет. Телу требовался хотя бы час.

Я лёг, Даша набросила на меня плащ-палатку, подложила под голову мешок с сухой травой и ушла к Роту.

Через минуту я услышал её голос:

— Немец, дай руку посмотреть… что ты скалишься? Я помочь могу!

Я не слышал, что там было дальше, но вскоре Даша вернулась, дабы доложить:

— Рана тяжёлая, — сказала она, глядя на меня. — Сухожилия, похоже, целы, но пальцы синие, и кровообращение плохое. Кто его так?

— Я, — спокойно ответил я, глядя на неё. — А чего?

Она прищурилась и пояснила:

— Если не промыть и не ослабить повязку, он может потерять руку. А если начнётся заражение крови — умрёт. Рану нужно обрабатывать регулярно.

— На кой…

— Чтобы он не умер раньше допроса, понимаешь? Зачем тебе пленный, который откинет копыта?

— Резонно, — кивнул я. — Ладно, найдём, чем обрабатывать… а может, просто руку ему отрезать да прижечь⁈

У Даши было такое лицо… что я пожалел о том, что ляпнул не подумав. И дабы переключиться с моих «потрясающих» идей, она села рядом, расстегнула гимнастёрку и приложила ладонь к спине:

— Дыши.

Я задышал. Она прижалась ухом к моей спине и слушала долго, не шевелясь.

— Хуже, чем утром, — сказала она наконец. — Справа, в нижней доле, хрипы. После воды и бега это ожидаемо. Но если поднимется температура — я тебя никуда не пущу. Никуда. Хоть расстреляй меня за это!

— Не поднимется.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но выбора у меня нет, Даш.

Она промолчала. Убрала руку, застегнула мне гимнастёрку.

Я лежал на спине и смотрел в небо, слушая, как мои люди работали без меня. Гена с Антосем сортировали документы, и я пытался уловить хоть что-то из их разговоров, дабы не уснуть.

— Формуляр постов, — говорил Гена. — Смотри, номера участков…

«О чём это он?»

— Семнадцатый — наш. Двадцать первый… Это где-то восточнее.

— А это? — Антось шуршал бумагой.

— А это занимательная хрень, — ответил ему Гена. — Наряд на выдачу продовольствия. Список личного состава, двадцать шесть фамилий…

— Двадцать шесть? А Кноль говорил — двадцать, тридцать.

Я слушал всё это и анализировал информацию.

«Получается, Кноль говорил то, что знал… а знал он только свой участок».

— Тут приписка есть, смотри, Антось, — вновь послышался голос Гены. — «Дополнительно — приданная рота полевой жандармерии, 40 человек». Это те, кто ходил в прочёс.

Фрол в это время сушил карты. Раскладывал на корнях, на камнях, на плащ-палатке — лицевой стороной вниз, чтобы не портить краску. Тёплый воздух от маленького бездымного костерка, укрытого под обрывом, шёл над бумагой, и карты выпрямлялись, теряли складки, становились плоскими и читаемыми.

Гринь сидел рядом со мной и молча перевязывал сбитую ступню. Умело, без суеты: обмотал портянкой, поверх — тряпку, поверх тряпки — ремень. Поднял голову:

— Командир. Я слышал, что Слава…

— Вчера вечером был жив, — ответил я. — Его взяли у восточной канавы и увезли на мостовой пост, к большой дороге. Утром отправят в комендатуру.

Гринь помолчал, подумал, а затем спросил:

— Мы его заберём?

— Заберём. Но перед выходом перепроверим детали. Я не поведу людей на одну запись без имени.

Он кивнул и замолчал. Больше не спрашивал. Гринь — из тех, кто задаёт вопрос один раз и ждёт ответа столько, сколько нужно.

Час моего отдыха закончился. Об этом мне доложила сама Даша, когда принесла тёплой воды в котелке и сухарь. Я с благодарностью кивнул ей, сел и начал есть. Ел медленно, размачивая сухарь в воде, и тело понемногу возвращалось: руки перестали трястись, ноги налились тяжестью, хрип в груди поутих — хотя до «прошло» было ещё далеко.

Я позвал Гриня, Тарасова и Зыкова. Зыков расстелил передо мной трофейную карту — ту, что я вытащил из лесничества, — и прижал углы камнями. Я уже считал, что запись относится к Славе, но перед операцией требовалась независимая проверка: точка пленения, время и примета, которую можно сверить с немецкими бумагами.

Гринь пришёл первым, сел на корточки перед картой, и я начал расспрашивать:

— Где ты видел Славу в последний раз?

— На восточной канаве, — он ткнул пальцем в карту. — Вот тут, где шло пересечение осушной канавы и лесной дороги. Я ушёл на восток, к ложному лагерю. Слава был левее, шагах в пятидесяти, может, семидесяти. Я слышал, что он стрелял…

— Во сколько это было?

— Часов семь вечера… может, без четверти семь… точно не скажу.

— Что при нём было? Оружие, снаряжение?

— Немецкий карабин…

— Может, было что-то ещё? — я посмотрел ему в лицо. — Что-нибудь примечательное?

— Да… — протянул тот. — У него левое запястье было обмотано белой полосой.

— Почему?

— Повредил… мёрзла рука у него чего-то…

Тарасов подтвердил главное: со стороны Славы прозвучали три или четыре выстрела, потом ответила немецкая винтовка, раздались свисток и команды. Время и место ложились один к одному с записью в журнале.

Следом привели Кноля. Связист сел напротив меня, и я впервые за весь плен увидел у него в глазах готовность говорить. После встречи с Ротом он хотел выложить всё — я видел это по нему.

— Кноль, — сказал я по-немецки, показывая на карту. — Где мостовой пост?

Кноль посмотрел на карту. Палец дрогнул, но он ткнул в точку на дороге, там, где лесная колея пересекала ручей и выходила к насыпи.

— Здесь. Мост через ручей. Пост — на южной стороне, у моста. Два человека постоянной смены, плюс водитель, плюс комендантский унтер.

— Что делал пост?

— Принимал пленных, — ответил Кноль без запинки. — Которых задерживали дозоры на востоке. Привозили, оформляли, держали до утра.

— До утра? Куда потом?

— Потом сажали в машину и отправляли в тыл.

— Как часто?

— Машина из комендатуры приходила каждое утро в шесть ноль-ноль.

— Сам видел?

— Нет. Мне говорил Рот. — Он замолчал, потом добавил: — Он приезжал на пост. Проверял. Спрашивал, кто доставлен, какие документы, что нашли при обыске.

— Рот руководил постом?

— Рот руководил всем. — Кноль не отвёл глаз. — Переводчики, полевые дознаватели, мостовой пост — всё шло через него. Воинского звания у него не было, но даже обер-лейтенант его слушался.

— Почему?

— Потому что Рот знал, кто мы, откуда, куда идём. Он знал про болото, про деревни, про тропы. Читал бумаги, которых мы не видели. Допрашивал пленных так, что они выкладывали то, чего не сказали бы офицеру. — Кноль поискал слово и нашёл. — Он был рыбаком, и все мы для него — рыба.

Я отослал Кноля. Про Алёху он ничего не знал: после пожара связь с постом пропала, и новых пленных могли доставлять уже без отметки в лесничестве. Значит, его придётся искать на месте.

Запись из журнала я уже прочёл в углежогной яме: русский пленный с восточной канавы, доставлен в 19:40 и передан Веберу. Место и время совпадали, но имени там не было. Для окончательной проверки нужна была примета, которую нельзя угадать или вытащить из общего описания.

Гринь назвал левое запястье ещё до того, как увидел немецкие бумаги. Я полез в мешок. Среди документов из лесничества лежал ещё один лист — тонкий, машинописный, с табличкой. Опись имущества, изъятого при пленном:

'1. Карабин Mauser 98k, без ремня.

Патроны — 12 шт.

Белая повязка, ткань, левое запястье'.

Я положил лист на камень. Посмотрел на него, потом на карту, потом на Гриня.

— Всё сошлось. Это Слава, — сказал я. — По крайней мере, вчера в девятнадцать сорок он ещё был жив.

Гринь молча кивнул.

— Значит, шанс есть, — сказал Зыков, стоявший рядом.

— И плохо только одно, — продолжил я. — Утром его увезут на машине из комендатуры. После этого искать его придётся по тюрьмам и пересыльным пунктам — без конца и без толку.

— Сколько у нас времени, выходит? — спросил Зыков.

— До шести — часа два, от силы три. И машина может прийти раньше, если пост уже подняли по тревоге.

— И что делаем?

— Надо вызволить его, — сухо ответил я. — И чем быстрее мы соберёмся, тем лучше.

Зыков посмотрел на меня. Потом на Дашу, стоявшую за его спиной. Потом на горизонт, где небо уже начинало светлеть.

— Стас… может, мы сами, а? Ты еле стоишь!

— Стою же? Стою. Не задавай больше таких вопросов…

В этот же момент ко мне подошла Даша. Посмотрела на меня исподлобья и спросила:

— У тебя жар⁈ Как ты себя…

— Чувствую себя просто прекрасно! Никакого жара…

Она приложила ладонь мне ко лбу и задержала её. По лицу я понял: жар был. Но потом Даша посмотрела на отметку мостового поста, на опись Славиных вещей — и сделала то, чего я от неё не ожидал.

— Жара нет, — соврала она. — Ты справишься, если захочешь…

Она только что обещала никуда меня не пустить. Теперь же поняла: если удержит меня здесь, Славу увезут. Времени на запреты больше не оставалось.

Зыков развернул карту на дне русла. Мы встали над ней на колени — я, Зыков, Тарасов, Гена. Антось стоял за спиной и слушал.

— Путь на северо-восток открыт, — Зыков вёл пальцем по карте. — Через сухое русло, мимо Круглого озера, на болото. Выйти сейчас — через пару часов будем за Чёрной топью. Туда крупная колонна не полезет.

— А Слава? — спросил Тарасов.

— Слава на мостовом посту. На западе, в пяти километрах отсюда. Уйдём на северо-восток — оставим его.

Тарасов открыл рот и промолчал. Он понимал. Все понимали. Безопасная дорога лежала на северо-восток. Слава оставался на западе. Идти за ним значило повернуть навстречу машинам, которые уже разворачивались от К-43 к большой дороге.

— Идём за ним, — сказал я. — И считаем, что седьмой пост уже поднят по тревоге: Рот успел приказать фельдфебелю проверить линию. Пароль могли сменить, пленных — отправить раньше. Если Алёха там, забираем обоих. Но пойдут не все. Группа захвата — малая. Остальные уходят с Зыковым на северо-восток.

Зыков выпрямился:

— Нет. Я не уйду без тебя.

— Уйдёшь. Это приказ.

— Стас…

— Зыков! У тебя раненые, Кноль и немецкие бумаги. Ты уведёшь людей к Чёрной топи и будешь ждать меня там. Не вернусь к завтрашнему вечеру — уходи. Далеко. На восток, к своим.

— А Рот?

— Рота беру с собой. Он знает пост, расписание и порядок проверки. Даже если пароль уже сменили, у ворот его лицо даст нам несколько секунд.

Зыков стоял и смотрел на меня. Он ненавидел сам этот момент: командир отправляет его прочь, а сам поворачивает в другую сторону…