Жар пылающего штаба бил в спину даже на таком расстоянии. Каждое дуновение ветра прошивало насквозь мокрую телогрейку, гимнастёрку и пропотевшую рубаху. Огненный столб ярко освещал сосновый бор на сотни метров вокруг. Мы бежали. Вертеть головами и выбирать маршрут было некогда: мы просто уносили ноги от зарева, заливавшего ночной лес оранжевым светом.

Немец, которого мы про себя окрестили Уродом, бежать не мог. Пробитое ножом запястье воспалилось, рука раздулась, как колода, посиневшие пальцы торчали из-под повязки неестественно прямо, словно восковые. Урод спотыкался о корни, валился набок, и Сидорову приходилось волочь его на себе, рывками ставя на ноги. Темп падал. Мы удалялись от пожарища, но свет всё ещё играл нам на руку: в длинных тенях было легче прятаться. Однако каждая лишняя минута, потраченная на этого пленного в буреломе, сводила фору на нет.

— Всё ещё нужен живым? — хрипло бросил Тарасов, поравнявшись со мной. — Он нас тормозит.

Я обернулся и увидел, что Урод всё прекрасно услышал. Он смотрел на Тарасова с лёгкой усмешкой, будто нарочно обвисал у Сидорова на плече.

— Пока не заговорит — нужен, — отрезал я, перешагивая через толстый, покрытый мхом корень.

— Живым он приведёт нас к братской могиле, — процедил Тарасов, но отстал.

Я и сам это понимал. Жалость здесь ни при чём: мне требовался ключ к мостовому посту, а мертвец уже ничего не расскажет.

Мы вышли к развилке. Сосновый бор здесь редел, разделяясь на две просеки: левая уходила вниз, в ложбину, правая тянулась по гриве холма и просматривалась насквозь. И тут Урод вдруг перестал спотыкаться. Выпрямился, насколько позволяли связанные сзади руки, и кивнул на левую просеку.

— Там патруль, — произнёс он негромко. — Внизу…

— Чего? — обернулся я, не сразу поняв, кто там тявкает. — Что ты сказал, Урод?

— Я не Урод, как ты меня назвал, Ковальчик, — озлобился немец. — Меня зовут Август!

— Сентябрь, — огрызнулся Тарасов. — Чё ты там чешешь?

— Внизу будут четверо патрульных с собакой. И они явно пойдут на свет пожара, и здесь смогут срезать угол!

— К чему это ты, Август? — спросил я.

— К тому, что если вы пойдёте туда, то столкнётесь с ними метров через двести, если не меньше.

Я посмотрел на него. Хитрая тварь. Он не врал — в его словах была осязаемая польза. Предупреждая о реальной опасности, он покупал доверие. Готовил почву для следующего совета, который заведёт нас в засаду. Ловушка строилась на глазах: скорми жертве правду, чтобы потом она проглотила ложь.

— Сидоров, — я кивнул на правую просеку, — туда.

Сидоров дёрнул Августа за плечо, направляя его на правую тропу. Немец чуть скривился, то ли от боли в руке, то ли от того, что его манёвр не сработал.

— Там открыто, — сказал Август, чуть повысив голос. — Ветер дует с запада. Собаки возьмут след.

— Ветер несёт дым, — ответил я, не оборачиваясь. — Так что закрой-ка ты пасть, Октябрь. Пошли, парни.

Мы шли по гриве, пока зарево за спиной не скрылось за холмами, превратившись в тусклое багровое пятно. Дым стёк в низины, повис едким туманом. Сосны сменились смешанным лесом, под ногами захлюпала вода — мы выходили к старой лесовозной дороге.

Тарасов ушёл вперёд на полсотни метров. Мы с Сидоровым тащили Августа, который к тому времени начал откровенно сдавать. Он бледнел, капли пота стекали по его впалым щекам, и каждый шаг давался ему с видимым трудом. Потеря крови и болевой шок делали своё дело.

Впереди, где шёл Тарасов, раздались сухие хлопки. Выстрелы. Судя по звуку — винтовочные. Один, потом два быстрых. Тишина.

Мы рухнули в мокрую траву, утянув за собой фашиста. Я вдавил его лицо в сырой мох и зажал рот ладонью, хотя кричать он не пытался. Сидоров вскинул МП-40, водя стволом по кустам.

— Тихо, — прошипел я.

Потянулись секунды. Хрустнули ветки, послышались тяжёлые шаги. А следом — сдавленная ругань. На русском.

— Свои! — узнав голос, крикнул я. — Тарасов, один?

Кусты раздвинулись. Из темноты вынырнул Тарасов, за ним — Мишка Кривой. Без шапки, лицо в грязи и крови из рассечённой брови, глаза безумные. Он тащил на себе третьего ополченца из лещёвской группы, чьё имя я так и не запомнил. Мужик вис у Мишки на шее. Его правая нога неестественно подворачивалась, на штанине расплывалось чёрное пятно.

— Твою мать, — процедил Сидоров, поднимаясь с земли.

Мы вытащили их на дорогу. Мишка положил раненого на мешки с песком, сложенные у обочины, и рухнул рядом, хватая ртом воздух.

— Какого чёрта вы здесь делаете? — я присел, осматривая раненого. Бедро прострелено насквозь, пуля вышла сзади, раздробив кость. Выше раны Мишка перетянул ногу ремнём, но слабо: штанина пропитывалась кровью, а ниже жгута всё ещё чётко бился пульс. — Вы же должны были уйти домой! Мы вас отпустили!

— Отпустили, — прохрипел Мишка, вытирая кровь с лица. — Только домой мы не дошли. На развилке на нас вышел возвращавшийся обход: двое немцев с собакой. Пёс учуял нас первым. Этого свалило сразу, мы с Алёхой нырнули в канаву и отстреливались. Потом у меня заклинило карабин. Я ушёл по воде, а Алёха не успел — его оглушили и связали.

— А выстрелы сейчас? — спросил я.

— Один из них с собакой вернулся искать Мишку, — ответил Тарасов. — На меня вышел. Немца снял первым выстрелом, собаку — ещё двумя. Больше никто не вернётся.

— Куда второго понесло? — Тарасов навис над Мишкой, но я оттолкнул его.

— Не бей, капитан, я и так при смерти, — Мишка махнул рукой. — Второй Алёху увёл. Живым. Повёл не к лесничеству — там полыхало зарево. На запад, к большой дороге. Там, видно, машина или конный разъезд.

— А этот? — Сидоров кивнул на раненого.

— Я за ним вернулся, — Мишка опустил голову. — Не бросать же. Один бы через лес не дотащил… тяжело.

Прямое следствие моего решения. Я отпустил их, понадеявшись, что лесные тропы останутся тихими. Но штаб сгорел, гарнизон подняли по тревоге, и патрули стягивались к пожару. Тихих троп больше не было. Алёху увели. Третий мужик истекал кровью.

Я просунул палку под ремень и закрутил, усиливая давление. Мужик застонал, не приходя в сознание. Достав трофейный перевязочный пакет, я разорвал упаковку, плотно прижал тампон к выходному отверстию и зафиксировал бинтом.

Мы с Сидоровым срезали две молодые лесины, растянули между ними плащ-палатку и переложили раненого на импровизированную волокушу. Тащить тяжело, но всяко лучше, чем на горбу.

— Мишка, слушай, — я повернул его лицо к себе. — Сейчас пойдёшь по этому следу обратно. Прямо по азимуту, никуда не сворачивая. Выйдешь к Чёрной топи, там найдёшь переход на Замошье. Дотащишь его до Лещёва. Его фельдшер посмотрит.

— А Алёха? — Мишка посмотрел мне в глаза.

— Алёху сейчас не вытащить. Лесничество поднимает гарнизон. Если мы сейчас кинемся за ними в погоню, начнётся стрельба, и мы потеряем всё. И этого, — я кивнул на связанного немца, — и бумаги. А Алёха нужен им живым для допроса, значит, прямо сейчас его не убьют.

Мишке явно не понравилось услышанное, но делать больше было нечего. Я не мог погубить группу, бросившись за человеком, которого сам же отпустил. Мысль паршивая, но выбора не было.

Но самое главное, что я уяснил из этой встречи: Алёху увели на запад, в сторону большой дороги. Возможно, как раз к тому мостовому посту, о котором спрашивал второй голос на линии. Если так, туда теперь стягивали пленных.

Мы двинулись дальше. Август шёл между мной и Сидоровым, Тарасов держался в арьергарде. Мы пересекали пожарную просеку — широкую полосу вырубки, отделявшую бор от смешанного леса. Луна заливала её ровным светом. Спрятаться здесь было негде.

Сначала я их услышал. Тяжёлый топот, хруст гравия под коваными сапогами, бряцание снаряжения. Человек десять, не меньше. Они спешили к пожару. Прямо на нас.

Залечь с пленным в траве мы бы не успели. Немец понял это первым. Перестал хромать, расправил плечи и скосил глаза на меня.

— Дайте мне выйти к ним, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Я выведу вас! Я могу отдать им приказ идти в обход, и меня они послушают. Моё слово — закон для любого патруля в этом секторе!

Я уставился на него. Август пытался предложить сделку. Правильные слова, сказанные правильным голосом, могли пропустить нас сквозь строй. Но с той же интонацией он мог назвать направление нашего отхода, подать условный сигнал или добавить лишнее слово, которое развернуло бы эту колонну нам вслед. Август делал себя незаменимым. Торговался за свою жизнь, продавая нам нашу безопасность.

— Нет, — ответил я так же тихо. — Мы сделаем иначе.

Я спрятал пистолет и встал вплотную за спиной Августа. Его связанные руки скрывал накинутый на плечи плащ. Я прижал нож к его пояснице, точно напротив левой почки. Остриё прокололо ткань и упёрлось в кожу.

— Идёшь первым, — шепнул я ему в ухо. — Руки под плащом, будто обожжены. Я поддерживаю тебя сзади. Мои люди по бокам, оружие на виду. Мы — местная охрана при лесничестве, эвакуируем раненого начальника. Усёк?

— Они увидят, что меня держат, — возразил враг, но голос его дрогнул.

— Значит, пойдёшь сам. Скажешь: в штабе взорвался склад, дорога заминирована, нас подняли для сопровождения. Пусть обходят севернее. И всё. Одно лишнее слово или жест — умрёшь первым. Я умею резать так, что ни один хирург не зашьёт. Будешь подыхать долго.

Август промолчал. Понял, что я не шучу. Колонна приблизилась шагов на тридцать: в лунном свете блеснули каски, обозначился силуэт фельдфебеля во главе.

Мы двинулись навстречу. Сидоров надвинул пилотку на глаза, Тарасов шёл, опустив голову, пряча лицо. Я держался вплотную к Августу, контролируя каждый его мышечный спазм.

— Halt! — крикнул фельдфебель, подняв руку.

Отряд остановился. Я впился пальцами в загривок Августа и вдавил нож в его спину чуть сильнее.

— Wer da? — фельдфебель вскинул автомат, вглядываясь в наши силуэты.

Август заговорил. Он назвал себя особым уполномоченным при штабе сектора, представился по имени и коротко доложил: взрыв склада, заминированная дорога, местная охрана при нём, обходить севернее. Фельдфебель выслушал, козырнул и уже собирался отдать команду своей колонне, как вдруг Август добавил:

— Связь с седьмым постом утеряна, — произнёс он. — Проверьте линию.

Лишняя фраза. Условный сигнал или попытка заставить своих поднять тревогу на линии. Понял его фельдфебель или нет, я виду не подал. Нож всё так же упирался немцу в почку.

— Вперёд! — скомандовал фельдфебель, и колонна немцев, развернувшись, потопала на север, к просеке.

Они прошли мимо. Замыкающий солдат обернулся, глядя нам вслед. Наш обман продержится ровно до того момента, как этот ганс скажет фельдфебелю, что уполномоченный странно прятал руки, а охрана жалась к нему вплотную. У нас оставались считаные минуты.

— Иди, — прошипел я, толкая немца в спину. Мы сошли с просеки, вломились в густой подлесок и побежали.

Да, нам удалось пройти без стрельбы, но Август всё же подал своим сигнал. Если фельдфебель его понял, то очень скоро на седьмом посту узнают: связь со штабом потеряна, а особый уполномоченный появился среди подозрительной местной охраны. Этого хватит, чтобы поднять погоню. Мы были не просто беглецами — мы становились главной целью всего резерва.

Мы бежали, пока не вышли к заброшенному навесу на полуистлевших столбах — старой углежогной яме. Земля здесь была чёрной, перемешанной с золой. Следы на ней терялись, а въевшийся запах гари надёжно перебивал наш собственный.

— Привал, — скомандовал я, втаскивая Августа под навес.

Сидоров тут же занял позицию у края, выставив ствол автомата в сторону подхода. Тарасов усадил немца на бревно, проверил пропитавшуюся кровью повязку и туго перебинтовал запястье заново. Август сидел бледный, потный, но держался. Не стонал, лишь тяжело и прерывисто дышал.

Я опустился на колени, расстелил мешок и вывалил на него бумаги из горящего лесничества: карты, блокноты, картонную папку, наряды на продовольствие. Начал отсеивать мусор в поисках зацепок.

Лунного света, пробивавшегося сквозь дыры в навесе, хватало, чтобы разбирать готический шрифт. Я отложил блокнот с расходом боеприпасов, откинул карту дозоров. Взял тонкую тетрадь — журнал перемещений. Быстро пролистал страницы.

Надо было торопиться. В любой момент из леса могли выскочить собаки. Мне нужно было подтверждение, что мы рискуем не зря.

Взгляд зацепился за короткую запись на полях со вчерашним числом:

«Русский пленный с восточной канавы. Доставлен 19:40 на мостовой пост для опознания. Категория 2. Передан обер-фельдфебелю Веберу».

Восточная канава? Это же место, откуда ушёл Гринь после перестрелки. Место совпадало. А вчерашняя дата и время — девятнадцать сорок — означали, что после исчезновения Славу больше суток держали где-то ещё и только потом доставили на пост. Имени в записи не было, но теперь это уже ничего не меняло.

У них был Слава, пропавший после той перестрелки. По крайней мере вчера вечером он ещё был жив.

Я перевернул страницу. Поднёс к свету вклеенный машинописный лист, вчитываясь в казённые фразы:

«В случае отсутствия вечернего ответа лесничества после 22:00 резерв мостового поста принимает участок под ответственность. Западные дороги закрыть. Пленных категории 2 с первой утренней колонной отправить в комендатуру для передачи в тыловую зону».

Я перечитал текст дважды. Приказ уже вступил в силу. Резерв мостового поста перекрыл дороги. До рассвета часа три, а с первой утренней колонной Славу увезут в тыл. Комендатура, допросы, а дальше — пуля или лагерь. Как только машина выйдет на трассу, мы его потеряем.

Я подтянул карту маршрутов. На западной дороге, у моста через осушной канал, стоял прямоугольник: «Brückenpost 7». От него стрелка уходила к комендатуре. Теперь у нас были точка и маршрут.

Сбросив бумаги в мешок, я затянул горловину. На обороте немецкого наряда быстро набросал маршрут от сухого русла к западной дороге, отметив седьмой пост.

— Подъём, — сказал я, вставая с колен.

Тарасов посмотрел на меня, вытирая руки о штаны. Сидоров обернулся от своего поста.

— Уже?

— Слава жив, — сказал я. — Вчера вечером его доставили на мостовой пост. С первой утренней колонной увезут в комендатуру.

Тарасов выпрямился.

— Тогда идём туда.

— Не все. Сидоров, возьмёшь схему и пойдёшь к Зыкову. Передашь: штаб уничтожен, мы с Тарасовым идём к седьмому посту. Пусть уводит колонну по прежнему плану и за нами не лезет.

— А вы вдвоём? — спросил Сидоров.

— Втроём, — я кивнул на Августа. — Он даст пароль, расписание и точку выезда машины. Пост штурмовать не станем — перехватим колонну на западной дороге до передачи в комендатуру. Если Алёху увели туда же, вытащим обоих.

Я закинул мешок за спину. Времени на сомнения не оставалось. Теперь у нас были цель, срок и человек, знающий систему охраны.

— Выдвигаемся…