Зыков кивнул — коротко, будто топором тюкнул, — развернулся и пошёл поднимать колонну. По дну русла зашуршало: люди сворачивали навесы, отдирали от глины примёрзшие за ночь плащ-палатки, кто-то тряс за плечо спящего ребёнка и шептал ему в ухо, чтобы не заплакал. Петька сидел на корточках и запихивал кота за пазуху, а тот упирался всеми четырьмя.

Я вытер ладони о штаны и повернулся к Тарасову.

— Приведи его.

Капитан покосился в дальний конец оврага, где под навесом из корней темнело пятно — Рот. Тарасов неторопливо выковыривал ножом грязь из-под ногтей и не спешил вставать.

— А если опять в молчанку играть начнёт?

Я хотел ответить — и вместо этого закашлялся. Кашель поднялся откуда-то из-под рёбер, сухой, дерущий; я придавил его кулаком, прижатым ко рту, и переждал.

— Не начнёт, — выговорил я, отдышавшись. — Ему сейчас выгоднее говорить.

Тарасов сунул нож в ножны, хлопнул ладонью по колену, поднялся и ушёл. Вернулся через минуту, ведя пленного перед собой — не толкая, держась в полушаге позади его левого плеча. Рот шёл сам, ровно, будто не по осыпающейся глине, а по паркету. Только левую руку нёс перед собой, как чужую вещь. Запястье раздулось ещё сильнее, повязка была свежая, ослабленная — значит, Даша всё-таки промыла рану. Пальцам это помогло мало: они торчали из бинта синие и прямые.

Тарасов усадил его напротив меня и отошёл ровно на два шага. Ни на шаг дальше.

Между нами лежала карта, прижатая по углам камнями, и несколько листов из его же папки. Я щёлкнул фонарём и прикрыл стекло ладонью, оставив на бумаге узкий жёлтый пятак. От руки шло тепло. Пахло мокрой глиной, прелой листвой и той кислой гарью, что въелась в мою телогрейку ещё у лесничества.

— Рот, — начал я по-немецки. — Я не стану спрашивать, кто нас предал и кто что успел рассказать. Мне нужна цепь. Какой факт привёл к следующему. Начинай с самого первого.

Он посмотрел на меня долго, изучающе, будто прикидывал вес. Я ждал отказа или торга — и ошибся. Рот шевельнул плечами, устраивая руку поудобнее, и заговорил по-русски. Чисто, почти без акцента. Иногда он всё же запинался, и тогда в его речи на миг прорезалось гортанное, чужое.

— Хорошо говоришь по-немецки, — Рот криво усмехнулся. — Где научился?

— Не твоё дело. Говорить будешь?

Он покрутил шеей. В позвонках сухо щёлкнуло.

— Буду. Началось всё в моём секторе, к югу от карьера. Там пропала поисковая группа. Потом, через два дня, ещё одна.

Рот умолк и принялся разглядывать меня. Видимо, хотел понять, задел или нет. Я подождал. Над оврагом хрустнула ветка; часовой переступил с ноги на ногу — и опять ни звука.

— В штабе решили, что обе группы засосало болото, — продолжил пленный. — Удобное объяснение. Там часто пропадают люди.

— А ты не поверил.

— Не поверил. В топь не падают камнем. Человек дёргается, зовёт на помощь, цепляется за кусты. Остаётся примятая трава, следы на кромке, брошенное снаряжение. Хоть что-нибудь. А там — ничего.

Он провёл здоровой ладонью над картой, не касаясь бумаги. Левая рука лежала на колене. Мёртвая с виду. Только правые пальцы время от времени мяли полу плаща. Значит, всё-таки нервничал, хоть и старался этого не показать.

— Тогда я полез в старые сводки, — сказал Рот. — Нашёл донесение о больнице, где погибла рота. Сначала отложил: работа была грязная, совсем не похожая на исчезновение людей у карьера. Но рядом лежали рапорты об украденных медикаментах и взрыве склада. Я вернулся к ним. Решил, что действовал один и тот же человек. Просто прежде он работал хуже.

«Ага. Собрал все наши дела в одну папку и сверху мою фамилию вывел. Молодец, сука».

Рот перевёл дыхание.

— Потом была стрелка на станции. По немецкой линии передали верную формулу, но говорили не немцы. Я прослушал запись, когда уже проверял эту версию.

— Акцент услышал?

— Акцента почти не было. Выдали паузы. Наш связист перед контрольным словом всегда на долю секунды останавливается. Так их учат. Ваш человек остановился после него.

Рот постучал пальцем по собственному колену: раз — и ещё раз, чуть позже, показывая разницу. Вот ведь сволочь. Не придрался к произношению, не поймал нас на слове. Услышал паузу между словами.

— Потом мне попался рапорт о Юргенсе, — Рот потёр большим пальцем шов на брюках. — Сам Юргенс уже погиб, а его мундир объявился в городе. На живом человеке. И не только мундир: ремень, сапоги — всё его.

— Видел этого человека?

— Нет. Видел описание. Обер-фельдфебель записал рост и телосложение. Женщину со станции тоже допросили. Молодой, волосы светлые, форму носит привычно. Не ёрзает в ней, не оглядывает себя при каждом шаге.

Я вспомнил ту женщину. В первую ночь мы выводили людей мимо патруля, и она глянула на меня всего раз. Одного раза, выходит, хватило.

Рот перевёл взгляд на карту.

— Стрелку на станции перевели сразу. Тот, кто это сделал, знал путь и заранее понимал, куда уйдёт состав. Случайный человек сначала стал бы разбираться.

— Ну и что ты из этого слепил?

— Что кто-то научился пользоваться нашей системой лучше многих немцев. Формой, связью, железной дорогой. И ещё… — Он замялся, подыскивая русское слово. — Люди. Обычные жители. Их каждый раз уводили вместе с бойцами. Для диверсии они бесполезны, только мешают отходу.

Он наконец посмотрел на меня.

— Вот тогда я перестал искать предателя среди своих. Решил, что по сектору ходит одна группа и у неё есть командир. Не дурак. Упрямый. И, судя по всему, слишком любит вытаскивать тех, кого разумнее было бы бросить.

— Фамилию откуда взял?

— Со станции. Рабочие видели тебя у депо и возле составов, слышали разговоры. Язэп добавил болото и тропы, но имени он не знал. Фамилия пришла от железнодорожников.

Он повёл здоровым плечом и поморщился: движение отозвалось в раненой руке.

— Тебя выдал не один человек, Ковальчик. Ты сам себя выдал. Слишком часто решал задачи одинаково.

Вот и весь фокус. Рот не был колдуном и в будущее не заглядывал. Он просто не ленился читать старые бумажки. Одну положил рядом с другой, потом с третьей — и в конце концов дошёл до меня. Примерно так же я сам разбирал его карты.

— Ладно. Чего ты хочешь за эту исповедь?

Он откинулся к стенке оврага и осторожно переложил больную руку. С ответом не торопился. Сначала посмотрел на Тарасова, потом снова на меня.

— Я дам схему мостового поста. Расположение сторожевого дома, телефонной будки, сарая, подъездной дороги и площадки под мостом. Объясню, откуда подойти и как уйти. Помогу забрать твоего человека.

— Цена?

— В деревню меня не отдашь. И придержишь своих, пока я отвечаю на вопросы. — Рот повернул голову к Тарасову. — В первую очередь — его.

Капитан лениво положил ладонь на рукоять ножа. Больше ничего не сделал, а Рот всё равно подобрался и прижал больную руку к животу.

— Хочешь, чтобы я тебя отпустил?

— Смешно. — Он показал мне распухшее запястье. — До первой канавы доберусь и там лягу. Мне нужна не свобода. Мне нужно время. Резерв будет меня искать, а до тех пор я должен оставаться в живых.

— Пока твои сведения подтверждаются и пока из-за тебя никто не погиб — Тарасов тебя не тронет.

— А после?

— После посмотрим.

Рот скривил губы:

— Удобный ответ.

— Другого нет. Или соглашайся, или молчи дальше.

Он помолчал ровно столько, чтобы стало ясно: цену он понял и торговаться дальше не станет.

— Хорошо. Тогда слушай.

И он начал описывать пост — так, как говорят люди, которые сами эту систему выстраивали: чётко, по порядку, без единого лишнего слова. Я слушал и чертил ногтем по краю карты, отмечая расположение.

Каменный сторожевой дом — одноэтажный, толстые стены, узкие окна, деревянная дверь, обитая железом. Внутри — дежурная комната и помещение для пленных. Телефонная будка стоит отдельно, в двадцати шагах от дома, у дороги. На противоположной стороне — караульный сарай и лёгкая штабная машина. Подъездная дорога идёт с юга, гравий, просматривается почти на двести метров. Под пролётом — нижняя инспекционная площадка; к ней ведёт каменная лестница с северного берега.

— Машина за пленными приходит из комендатуры после рассветного доклада, — сказал Рот. — Обычно в шесть ноль-ноль, иногда в пять сорок пять. Подъезжает с юга, забирает пленных и уходит на запад.

— Сколько пленных сейчас на посту?

Пауза. Короткая, почти незаметная — но она была.

— Один.

— Один?

— Да. Русский, доставленный вчера вечером. Передан Веберу.

— Кто такой Вебер?

— Обер-фельдфебель. Комендант поста.

— Кто ещё там?

— Два караульных и водитель. Иногда приходит повар, но только днём.

Я подтянул к себе бумаги, разложенные у карты, нашёл приложение к продовольственному наряду и положил лист перед ним, придвинув фонарь. Свет лёг на строчку.

— Здесь две нормы для пленных. Не одна. Две.

Лицо его не изменилось. А вот пальцы правой руки дрогнули и нервно сжались на колене.

— Для кого вторая?

— Я не знаю. Когда я последний раз говорил с постом, там был один пленный. Второго могли доставить после потери связи с лесничеством.

— Но две нормы выписаны заранее.

— Это стандарт. На пост всегда закладывают запас.

Враньё. Будь это стандартом, он ответил бы сразу, не задумываясь. А он сначала придумал объяснение — и уже потом назвал его правилом.

Может, вторым был Алёха. Может, кто-то другой. Но Рот очень хотел, чтобы я рассчитывал только на Славу.

Зачем? Чтобы мы взяли меньше людей? Чтобы второй пленный задержал нас внутри? Или чтобы приберечь ещё одну карту для торга?

Я не стал давить. Пусть думает, что его маленькая ложь прошла мимо.

— Итак: Вебер, два караульных и водитель. Оружие?

— У Вебера пистолет. У караульных винтовки. Карабин водителя лежит в машине.

— Пулемёт?

— Нет. Это перевалочный пункт, а не оборонительная позиция.

— Собаки?

— Нет.

— Связь?

— Телефон. Провод идёт по столбам на юг, к комендатуре. Рации нет.

— Мины?

— Нет. Но на южном подъезде стоит контрольный столб с номерной дощечкой. Если дощечка снята, пост считает дорогу занятой противником и вызывает резерв.

— Пароль?

Рот назвал слово и отзыв — негромко, ровно, как диктуют номер телефона. Я заставил повторить. Потом произнёс оба сам, вслушиваясь в собственное произношение, и он поправил меня в одном звуке.

— После моего сигнала пароль могли сменить, — предупредил он.

— Знаю. Какой распорядок перед прибытием машины?

— Около пяти Вебер принимает утренний доклад в телефонной будке. Водитель проверяет машину и контрольный столб. Один караульный готовит документы и вещи пленных, второй выводит их из камеры. На десять-пятнадцать минут они разделяются: двое у дороги, двое возле дома.

— Это и есть окно?

— Да.

Расчёт сходился. Четверо не исчезали — просто расползались по разным углам. Но Рот с тем же ровным лицом мог умолчать о внешнем дозоре, о прибывшем резерве или ещё об одном телефонисте.

— Резерв где?

— Не на самом посту. После потери лесничества он подчиняется распоряжениям седьмого поста, но выдвигается с западной дороги и из комендатуры. Вебер вызывает его по телефону.

Вот зачем ему была нужна эта точка. Четыре человека держали не оборону. Они держали узел: телефон, дорогу, учёт пленных и вызов резерва.

Я погасил фонарь, и темнота придвинулась вплотную. Собрал карты и бумаги в мешок, затянул горловину. Рот дал мне ровно столько правды, чтобы я поверил в схему, — и, судя по всему, подмешал в неё ложь. Один пленный, четверо охранников, никакой собаки. Он рассчитывал, что подвох вылезет тогда, когда мы будем уже у каменного дома.

— Уведи его, — сказал я Тарасову. — И глаз не спускай.

Тарасов поднял пленного за здоровое плечо, поставил на ноги и повёл под навес. Рот не оглянулся.

С направлением мы определились раньше: Зыков ведёт людей к Чёрной топи, я сворачиваю на запад. Оставалось решить, кого брать и кто что делает у моста.

Я позвал Зыкова, Тарасова, Гриня, Дашу, Гену и Фрола. Карта лежала у самого обрыва. Пришлось встать вокруг неё тесным кругом: одна нога на глине, другая почти в русле. Над орешником серело. Скоро рассвет.

— На самом посту должны быть четверо: Вебер, два караульных и водитель. Это со слов Рота. Поэтому считаем, что он соврал и людей там больше. Пленный точно есть один. Паёк выписан на двоих. Вторым может оказаться Алёха.

Я ткнул в ручей севернее моста. Под ногтем осталась грязь, на карте — мокрая точка.

— Подойдём отсюда, по воде. Сначала глядим на дом и дорогу. Если прохода под мостом нет или у поста стоит резерв, назад тем же путём. Если Рот описал всё верно, режем провод и лезем внутрь, когда Вебер уйдёт к телефону. Машину ждут примерно без четверти шесть, значит, возня начётся раньше.

Тарасов подтянул ремень:

— Кого берёшь?

— Тебя, Сидорова, Фрола, Гену и Гриня. Рот идёт впереди нас.

Зыков не сказал ни слова. Просто опустил взгляд на замотанную ступню Гриня и держал его там до тех пор, пока все не посмотрели туда же.

— Он на втором километре встанет.

— Не встану. — Гринь поднял голову. Голос был тихим, но в нём не осталось места для возражений. — Я оставил Славу. Возвращать его — мой долг.

— Долг у него, — проворчал Зыков, отвернувшись. — А нести тебя кому?

Я посмотрел на ногу. Портянка, поверх неё тряпка, поверх тряпки — ремень, затянутый так, что кожа побелела. На болоте он стал бы обузой уже через час. Но к мосту вела сухая лесная дорога, а последние сотни метров мы собирались идти по воде.

— Автомат и вещмешок отдашь Фролу, — решил я. — Пойдёшь налегке. Начнёшь отставать — останешься на нижней площадке и прикроешь отход. Спорить не будешь.

Гринь помолчал секунду.

— Не буду.

Тарасов мотнул подбородком в сторону навеса, где сидел Рот.

— А его зачем тащить до самого поста? Пароль знаем, схему знаем. Оставим здесь или прикончим — одной проблемой меньше.

— Пароль могли сменить. Его лицо даст нам несколько секунд у дороги. И он знает Вебера и порядок доклада.

— А если попытается сдать?

— Тогда действуешь по обстоятельствам.

— То есть? — Тарасов чуть подался вперёд.

— То и значит. Если Рот поставит группу под удар, ты решаешь сам.

Он посмотрел мне в лицо, нашёл там то, что искал, и больше не спорил. Только едва заметно кивнул — и в этом кивке было такое спокойное удовлетворение, что мне стало не по себе.

Зыков, наоборот, только разгонялся. Он присел на корточки напротив меня, сгрёб в горсть сырую глину и раздавил её в кулаке.

— Стас. Ты сжёг штаб, протащил этого немца через трубу и через лес, всю ночь не спал. У тебя жар, ты хрипишь на каждом третьем вдохе. И теперь ты хочешь пройти пять километров с хромым бойцом и пленным, который врёт через слово.

— Он не врёт через слово. Он мешает правду с ложью. Это хуже, но с этим можно работать.

— Откуда ты знаешь, что у поста не стоит вся рота полевой жандармерии?

— Не знаю. Поэтому сначала разведка. Увидим роту — уйдём.

— А если увидите её, когда будете уже под мостом?

— Значит, уйдём по ручью. Камни и вода собьют след.

Зыков стиснул зубы так, что желваки выступили буграми. Я знал этот взгляд: ему хотелось врезать мне в челюсть и связать рядом с Кнолем. Он выдохнул через нос — долго, тяжело — и разжал кулак. Глина шлёпнулась на карту.

— Сколько ждать?

— До завтрашнего вечера. Не вернёмся — уходишь на восток. Кноль и немецкие документы должны попасть к нашим, даже если мы останемся у моста.

— Ты этого никогда не обещаешь, — глухо сказал он, глядя мимо меня.

— Чего?

— Вернуться.

Я не ответил. Вместо этого выложил на плащ-палатку папку Рота, журнал перемещений и штабную карту сектора и придвинул всё это к нему — так, чтобы он вынужден был взять свёрток в руки. Себе оставил карту западного участка, опись имущества Славы и продовольственный наряд. То, что понадобится у моста.

Колонна уже стояла. Люди затягивали ремни, поднимали на руки детей, передавали по цепочке свёртки и оружие; кто-то шёпотом пересчитывал своих. Зыков ещё раз склонился над картой, впечатывая в память отметку смолокурни за Чёрной топью, потом поднялся, хлопнул меня по плечу — тяжело, коротко — и ушёл к своим.

Даша осталась.

Она подошла вплотную, приподнялась на носках и приложила ладонь мне ко лбу. Ладонь была холодной и пахла карболкой. Постояла так пару секунд и нахмурилась.

— Жар не спал.

— Знаю.

— Если начнёшь задыхаться — остановишься. Не будешь изображать бессмертного.

— Постараюсь.

— Нет, Стас. — Она не убрала руку. Смотрела снизу вверх, не мигая, и в серых предрассветных сумерках её глаза казались совсем тёмными. — Не постараешься. Остановишься.

— Хорошо.

Она поняла, что я соврал. Я видел, как это понимание отразилось на её лице — и как она решила не тратить слова впустую. Молча стянула с плеча санитарную сумку с остатками бинтов, перекинула её ремень мне через голову, затянула его, дёрнув пряжку чуть сильнее, чем нужно. Потом отступила на шаг и пошла к колонне, ни разу не обернувшись.

Я поднялся на край русла. Глина осыпалась под сапогами.

На западе, за тёмным лесом, за холмами и пятью километрами просёлков, стоял каменный дом у моста. В нём держали Славу. Возможно, рядом с ним сидел Алёха. Через два часа их могли увезти в комендатуру — и тогда искать пришлось бы по тюрьмам и пересылкам, без конца и без толку.

Безопасная дорога для колонны была открыта. Ложный приказ увёл прочёс в К-43, пожар сожрал лесничество, и у Зыкова появился шанс вывести людей за Чёрную топь.

Только седьмой пост уже подмял под себя весь западный участок. Пока работал его телефон, Вебер мог перекрыть дорогу, позвать резерв или отправить пленных дальше. Даже если мы выдернем Славу и убежим, немцы через этот же пост снова начнут собирать погоню.

Я повернулся к оставшимся. Пять человек. Рядом — связанный Рот.

— Есть добавка к приказу. Пленных забираем, но этим не ограничиваемся. Перерезаем телефонный провод, жжём бумаги и машину. Будет возможность развалить сам пост — развалим.

Тарасов ухмыльнулся краешком рта:

— Вот теперь разговор понятный.

— Не радуйся раньше времени. Про второго пленного мы знаем только по двум пайкам. Сначала разведка. Убедимся, что можем войти и выйти, и лишь потом полезем.

Я подхватил мешок. Он стал легче, но лямка всё равно резанула плечо. На вдохе в груди снова присвистнуло.

— Всё. Пошли.