Я долго думал, что и как нам провернуть, чтобы выйти отсюда живыми, но идей… было чертовски мало. А ещё моим пленным нужна была помощь. Рот несколько раз ловил мой взгляд из-под брезента и показывал перебинтованную руку, мол, да, мы с вами, но нас надо было перебинтовать и обработать.

Так что следующие пять минут я высматривал санитара или медика. Поэтому мне пришлось оставить своих буквально на минуту, чтобы опросить местных и сообщить им, что нам нужна помощь.

В какой-то момент со стороны навеса появился санитар. Он нёс на плече брезентовую сумку с красным крестом, а в руке у него была жестяная коробка с перевязочным материалом. Я стоял у борта последней подводы и делал вид, что поправляю упряжь. На самом деле я смотрел, куда санитар свернёт.

И он свернул к нам.

— Кто тут ранен? — спросил он.

После этого бросил сумку на край подводы и расстегнул коробку. Бинты, марля, ампулы — всё это мелькнуло передо мной, и я машинально запомнил содержимое: три стерильных пакета, склянка с йодом, резиновый жгут.

— Обер-лейтенант Краузе, — ответил я и указал кивком на немецкого офицера, который сидел у облучка, вытянув перевязанную ногу. — У него осколочное ранение голени. И ещё один… с рукой.

Санитар первым делом подошёл и присел перед Краузе, посмотрел на него с хмурым выражением лица и задрал штанину. Тот зашипел, конечно, но не стал кричать или верещать. А вот я увидел, что под повязкой что-то набухло… к тому же она прилипла к коже. Так что, когда санитар потянул за край — Краузе дёрнулся и схватился за борт от боли.

— Тихо, тихо, — санитар говорил спокойно. — Так… ничего критичного! Рана чистая, но края ровные… Это точно осколок, а не пуля?

— Точно. Прошёл по касательной, — сухо ответил я.

— Ну, тогда, осколков я не вижу, могу лишь поменять повязку. Заживёт… заживёт, в общем.

Он перерезал старый бинт, промыл рану, наложил тампон и забинтовал заново. Краузе молчал, глядя на меня, и по его лицу было видно — ему больно. Очень больно.

Потом санитар выпрямился и посмотрел на подводу. Тент был откинут, и под ним виднелись фигуры: Шварц, лежащий под плащом, Рот — привалившись к борту, Келлер — скорчившийся между тюками. Санитар постоял, подумал и спросил у меня:

— Это тот самый с рукой? — он указал на Рота.

— Да, — ответил я. — Она у него перебита.

«Мной.»

— Так, ну, давайте глянем.

Я наклонился к Роту, будто хотел помочь ему выпрямиться, и под брезентом развязал стянутые запястья. Тарасов придвинулся ближе.

Рот, скривившись, протянул левую руку. Повязка, которую ему наложила Даша, всё ещё держалась, но запястье распухло так… что пальцы уже были похожи на сосиски. Санитар повертел руку, пощёлкал по фалангам. Рот побледнел, но молчал.

— Перелом, — задумчиво сказал санитар. — И воспаление уже начинается. Если не прочистить и не дать сульфаниламид — загноится, а там и до ампутации недалеко. Здесь я с ней ничего не сделаю. Вы… почему вообще везёте такого? Ему бы в лазарет!

— У меня приказ отвезти его в комендатуру, — ответил я ровным голосом. — Там разберутся.

— Разберутся они, — санитар сплюнул. — Там разберутся так, что он по дороге окочурится. Этого куда?

— Тоже в комендатуру. Радист. Контужен.

Пока санитар отвернулся, Тарасов завёл здоровую руку Рота за спину и незаметно привязал кисть к ремню под рубахой.

Санитар посмотрел на Келлера. Тот сидел, сжавшись между тюками, и мелко трясся. Глаза были мокрые, губы белые. Санитар наклонился ближе, тронул его за подбородок. Келлер отшатнулся, как от удара.

— Э, нет, — санитар повернулся ко мне. — Этот не контуженый. Этот в истерике. Его надо отдельно посадить, не на этих тюках. Тут и так духотища.

Он ткнул пальцем в сторону навеса, где на расстеленных плащ-палатках лежали другие раненые — двое солдат с перевязанными руками, пожилой обозник с забинтованной головой.

— Вон туда, — сказал санитар. — Обоих. Раненого офицера и этого. Отдельно от тюков, чтобы я мог подойти.

Я посмотрел на Вельтера. Тот стоял у штабеля ящиков, разговаривая с возчиком первой подводы. Потом обернулся, кивнул санитару:

— Давай, как он говорит. Раненых — под навес.

Вот этого меня в корне не устраивало! Из-за этого «приказа» я терял контроль… над Краузе и Келлером, что я не мог себе просто позволить. Но и спорить в данный момент я не мог…

И если в Краузе я ещё мог быть как-то уверен, что он не попытается…

Да кого я обманываю? Если они сейчас поймут, что да как — нам крышка.

«Твою мать…»

Санитар с помощью Сидорова снял Краузе с подводы и усадил на плащ-палатку под навесом. Краузе лёг, закрыл глаза. Рядом с ним пристроили Келлера, который тут же свернулся клубком и уткнулся лицом в колени.

И тут ожил Шварц. Он всё прекрасно слышал и понимал… знал, что у него есть шанс выбраться отсюда, и он не стал упускать его.

Он лежал под плащом и до этого момента не подавал признаков жизни. Но когда санитар проходил мимо, Шварц вдруг зашевелился. Плащ сбился, и я увидел его правую руку… он подтягивал её к телу, втягивал живот, и пальцы его уже нащупали край борта.

«Когда этот ублюдок успел вытянуть кисть из петли? Миша, бл… — у меня просто не было времени, чтобы хоть как-то отреагировать. — Убью эту немецкую сволочь!»

И всё же я рванулся к подводе. Но быстрее меня оказался Келлер. Радист, который всю дорогу трясся и молчал, вдруг поднялся с плащ-палатки и шагнул к подводе. Он встал между санитаром и Шварцем и заговорил:

— Воды, — сказал он. — Дайте воды.

Санитар обернулся. Келлер мельком глянул на меня, а затем прижал спрятанные под рубахой руки к животу, и лицо у него было такое жалобное… что и… словами было не описать.

«Что происходит? — я искренне не понимал позицию Краузе и Келлера. — Почему вы мне помогаете? Что такого сделал вам Шварц, что вы встали на сторону врага?»

И я реально не знал ответа! Я для них — враг номер один, и, не помогая мне, они толком ничего такого не сделали бы, за что их можно было бы пристрелить. Но что один, что второй — просто спасали меня. Почему⁈ С… ка… почему⁈

Санитар снял с пояса фляжку и сам поднёс её к губам Келлера. Тот пил долго, мелкими глотками, и санитар уже забыл про подводу. Он переключился на радиста, тронул его за плечо, заговорил — что-то про давление, про пульс, про то, что надо дышать ровно.

Я оказался в шаге от борта. Рука Шварца исчезла под плащом, а сам он вдруг дёрнулся и замер. Тарасов всё-таки успел: прижал его освобождённую кисть коленом и теперь держал, не выдавая происходящего ни движением, ни взглядом.

Через пару секунд Келлер вновь отвлёк санитара. Случайно или намеренно… я уже боялся гадать. Но результат был такой, какой был нужен: санитар ушёл с Келлером обратно под навес, а Шварц остался лежать.

Я сделал ещё один шаг и поправил на нём плащ.

— Кисть из петли вытащил, — одними губами произнёс Тарасов.

Я нырнул рукой под плащ, перехватил запястья Шварца и затянул верёвку заново — выше костяшек, чтобы второй раз он уже не вывернулся.

— Ещё раз, — прошептал я по-немецки, наклоняясь так, чтобы только он слышал. — Ещё раз, мразь ты фашистская, попробуешь рыпнуться — я тебе эту руку сломаю. Так что думай, сволочь, прежде чем дёргаться.

Шварц не ответил.

Вельтер в это время отошёл к конторе. Я видел его через двор: он стоял у двери, приложил трубку к уху, говорил. Короткие фразы, перемежаемые паузами. Он с кем-то советовался. И я готов был биться об заклад, что разговор шёл про нас. Про последнюю подводу. Про обер-лейтенанта, который приехал с инспекции разрушенного поста и везёт опечатанные бумаги.

Рядом с подводой остался ефрейтор — тот самый, который ехал с нами от мастерской. Он стоял у заднего колеса, скрестив руки на груди, и смотрел на двор с тем ленивым вниманием, какое бывает у солдат, которым поручили неинтересное дело. Карабин висел на плече, стволом вниз. И казалось, всё пока мирно, любо, нормально, но вот… было у меня ощущение — с Вельтером у нас будут проблемы.

Я ведь понимал ещё одну важную вещь — моя история легко проверяется. Если этот хромоногий урод позвонит в комендатуру — а комендатура, между прочим, после нашего визита была поднята на уши… если он не дозвонится и найдёт ещё кого-то, с кем можно было бы обсудить нас, ему бы сказали, что обер-лейтенант Краузе числится в наряде, но Шварц не вышел на связь, а седьмой пост уничтожен и связь с ним утеряна. И тогда Вельтер начнёт задавать вопросы.

Я посмотрел на часы, там было без четверти десять. До полудня… чуть больше двух часов. И отсюда до смолокурни — четыре версты по сухой гриве, если идти напрямую. Но напрямую не выйдешь: двор склада охранялся, на дороге стояли патрули, а у нас — подвода с четырьмя пленными и оружием под брезентом.

И, наконец, я принял решение. Нужно уходить под общий шумок, нехрен больше стоять… да и выбора у нас не было.

Я подошёл к Рымше, который стоял у первой подводы и заговорил быстро, но тихо, чтобы ефрейтор не слышал ни слова:

— Пан Рымша. Как тут устроен выезд?

Он посмотрел на меня, потом на двор, потом на дальние ворота — массивные, двустворчатые, с поперечной балкой.

— Просто, — ответил он. — Нагруженную подводу ведут через весовую будку, — он кивнул на приземистое строение с жестяной крышей, стоявшее посреди двора. — Там взвешивают, записывают вес и ставят печать в дорожный лист. Потом — к дальним воротам. Часовой сверяет печать, и подвода выезжает на просёлок.

— А без весовой?

— Без неё нельзя! И без печати часовой не откроет ворота.

— А весовщик? Он… очень внимательный? Поймёт, если что-то не совсем так?

Рымша усмехнулся.

— Маловероятно, он явно устал. Очередь тут… с рассвета, да и, — он прищурился. — Я ведь тоже хочу выйти сухим… видел, что он три подводы пропустил без полного досмотра.

«Так… значит, ему нет дела до денег… он просто запарился и хочет поскорее отсюда выйти… это нам на руку… определённо на руку!»

— Тогда выезжаем прямо сейчас, — сказал я. — Пока враг занят своими делами. Тюки на месте, подвода загружена, немцев щас закину обратно.

Рымша посмотрел на ефрейтора у колеса, на Вельтера у конторы, на ворота.

— А этот? — он кивнул на ефрейтора.

— Я с ним сам поговорю, не переживай. Главное, не дрейфь.

Рымша помедлил с ответом, но всё же вскоре кивнул и полез на козлы первой подводы. Через минуту Сидоров вернул на последнюю подводу Краузе и Келлера. Краузе сел у борта, вытянув раненую ногу, а Келлер забился между тюками перед Тарасовым.

— Давай! — прохрипел Рымша и щёлкнул вожжами.

Лошадь тут же двинулась, подвода заскрипела и колёса провернулись по утоптанной земле двора. Я схватился за борт последней подводы и пошёл рядом. Сидоров сидел на облучке, правил лошадью. Марта, услышав скрип колёс, повернулась со второй подводы. Юзеф сидел рядом с ней, прижимая к груди завёрнутый в тряпку инструмент.

Ефрейтор дёрнулся, но Рымша уже вывел первую подводу на дорожку к весовой будке. Грузчики, тащившие мимо ящики, расступились. Кто-то крикнул: «Эй, осторожно!» — и Рымша крикнул в ответ что-то про тупых солдат, которые стоят на дороге. Ефрейтор побежал за подводой, но путь ему преградил возчик с тачкой, выехавший из-за штабеля. Он остановился, выругался, обошёл тачку и оказался позади нашей подводы. Между ним и его пассажирами — борт, тюки и я.

Я шагнул ему навстречу, будто собираясь помочь.

— Так, — заговорил я по-немецки, — подводу ведём на весовую. Можете помочь провести её дальше после взвешивания?

Ефрейтор остановился. Он смотрел на меня, и я видел, как он раздумывал: то ли идти за подводой, то ли вернуться к Вельтеру. Вельтер был на телефоне и не давал сигнала. Ефрейтор махнул рукой:

— Ладно. Веди.

Я повернулся к Сидорову и кивнул, указывая на Рымшу, мол, иди за ним, тот и сам всё понял. Гена щёлкнул вожжами, лошадь шагнула, и последняя подвода двинулась следом.

«Молю тебя, о боже… пускай всё получится! Пускай нас пропустят!»

И пока всё было относительно спокойно. У весовой будки Рымша остановил первую подводу и позвал весовщика. Весовщиком был пожилой немец в очках, который почти сразу же вышел на порог, посмотрел на подводу, на Рымшу, на тюки.

— Что везёшь? — спросил он уставшим голосом.

— Медицинское имущество, — ответил Рымша. — Бинты, одеяла, бельё… перевозим на восточную заставу.

— Мне всё равно, куда вы везёте, — устало ответил немец. — Так, давай, взвесим.

Рымша провёл подводу на платформу. Весы скрипнули, стрелка качнулась. Весовщик записал цифру в дорожный лист, поставил печать и, протянув его Рымше, махнул рукой:

— Всё, готово… можешь ехать к воротам. Следующий!

Следом Марта подвела к платформе вторую подводу. Весовщик даже не посмотрел на неё, только махнул рукой, крикнув что-то про «тот же груз». Грузчики, тащившие мимо ящики, подтвердили: да, медицинское, с навеса. Весовщик кивнул и поставил печать в её дорожный лист, не глядя.

Последней на платформу въехала наша подвода. Весовщик снова записал вес и шлёпнул печать в дорожный лист, не заглядывая под брезент.

Рымша уже направил первую подводу к дальним воротам, но проезд ему преградил возчик соседней телеги. Он стоял у весовой с рассвета, и его подвода, гружённая мешками с мукой, перекрывала дорогу к воротам.

— Сначала меня! — он вытянул руку, указывая на свою телегу. — Я тут с рассвета стою! Должен был быть первым!

Рымша не уступил. Он сидел на козлах, выпрямившись, и говорил громко, на смеси польского и немецкого, так, чтобы слышал весь двор:

— У меня приказ! Медицинский груз! Ваша мука подождёт!

— Мне плевать на ваш приказ! — возчик шагнул к подводе Рымши. — Я тут с четырёх утра! У меня лошадь стояла, у меня мешки мокнут!

— Отойди от подводы! — Рымша поднял вожжи.

— Не отойду! Сначала меня взвесьте, потом езжайте!

И это было нам не на руку… какого чёрта, боже⁈

Спор разрастался. Грузчики остановились, смотрели. Кто-то засмеялся. Весовщик высунулся из будки и крикнул, чтобы прекращали шум. Возчик схватил за узду лошадь Рымши и не отпускал.

Я действовал быстро. Подошёл к возчику сзади, тронул за плечо и заговорил по-немецки — ровно, с той интонацией, к какой привыкли немецкие унтеры:

— Отпусти лошадь, немедленно.

Возчик обернулся, увидел форму, увидел моё недовольное лицо и понял: ещё одно слово — и его накажут. Кто он такой, чтобы спорить со мной? Правда, хоть он и отошёл, но его телега всё ещё стояла поперёк прохода. Я обошёл её, взялся за оглобли и потянул. Телега была тяжёлая… так что без Сидорова я бы не справился. Но он, видя, что я делаю, тут же кинулся помогать мне. Вместе мы развернули передок и освободили проезд.

И в эти секунды, пока все смотрели на возчика и на разворот телеги, я переложил оружейный свёрток. Он лежал у левого борта, под шинелью. Я подвинул его вправо — ближе к Тарасову, чтобы капитан мог дотянуться до него одним движением.

Тарасов увидел, как свёрток лёг рядом с его ногой. Он не шевельнулся, только чуть раздвинул колени, пропуская его под брезент. Я встретился с ним взглядом. Капитан кивнул — едва заметно, одним подбородком. Всё. Он готов.

Рымша вывел первую подводу к воротам. Марта — вторую. Я шёл рядом с третьей, держась за борт. До ворот оставалось двадцать шагов.

Пятнадцать.

Десять…

И тут из конторы выбежал Вельтер. Он бежал, прихрамывая, а за ним — ефрейтор, тот самый, что ехал с нами от мастерской:

— Остановите последнюю подводу! — кричал Вельтер. — Задержать! Приказ комендатуры!

Я даже не обернулся… считал, точнее, прикидывал варианты того, что сейчас будет… и всё же, я крикнул:

— Рымша! Езжай!

Только вот… Рымша ничего не мог сделать. Он сидел на козлах, держал вожжи в руках и смотрел на часового у ворот. Тот не стал разбираться, какую именно подводу приказано задержать, и поднял руку, останавливая первую.

— Командир, — Рымша обернулся. — Часовой.

Ефрейтор тем временем уже бежал к нашей подводе, расталкивая грузчиков. Вельтер хромал следом, кричал что-то про Краузе, про то, что офицера нужно вернуть.

Я шагнул навстречу ефрейтору. Он уже тянул руку к борту, к Краузе…

— Обер-лейтенант! — ефрейтор начал действовать. — Нам велено…

В тот же миг включился Миша. Он не ждал моей команды, он видел из-под брезента, что ефрейтор уже стоит на подножке, и борт подводы — единственное, что их разделяло. Тарасов ударил его сапогом в грудь, не сильно, конечно, но достаточно, чтобы ефрейтор потерял равновесие и полетел с подножки назад. Он упал на спину, карабин звякнул о землю.

Я шагнул к нему. Он лежал на утоптанной земле, смотрел на меня снизу вверх, и в его лице было изумление. Он не понимал, что происходит, но видел пистолет, который я навёл на него.

— Тихо, — сказал я по-немецки. — Лежи, сука, и не двигайся.