За Юзефом и машинкой всё-таки вернулись. Когда подводы были готовы, Марта провела Сидорова и Тарасова обратно через два огорода. Юзеф успел снять саму машинку с чугунной станины: мужчины притащили основание, а он с Мартой — машинку и узлы. Рымша уложил всё на первую подводу, между ящиками, и накрыл мешковиной.

После этого я собрал всех. Посчитал, сколько нас в сумме, так, чтобы всё было наверняка… и по итогу, нас, точнее… «моих», было семь. Плюс Рымша, плюс Марта, плюс Юзеф. Итого: десять.

— Рымша, — я повернулся к колеснику. — У Шварца, Рота и Келлера запястья остаются стянутыми. Краузе идёт со свободными руками — ему ещё изображать офицера.

— А если увидят?

— Под одеждой не видно, но, если кто-то из вражеских патрулей рыпнется, мол, проверить и что-то ещё, мы будем стрелять. Это я тебе говорю, чтобы ты знал.

— Может, вы это как-то сами? — протянул было он, но тут увидел физиономию Тарасова. — Ладно… предупреждён — значит вооружён.

— Именно.

Рымша приоткрыл дверь, посмотрел на ефрейтора у ворот. Тот по-прежнему стоял спиной, скрестив руки.

— Мы разделимся, — неожиданно заявил он.

— Почему это?

— Инструмент, — он показал на ящик, уже собранный и перевязанный бечёвкой. — Его я забираю с собой. Ефрейтор потребовал, чтобы я ехал с подводами и остался при немецком транспорте. Я — мастер, мне велено сопровождать.

— И смысл разделяться?

— Да потому, — Рымша говорил тихо, почти шёпотом. — Что он пойдёт за мной! Вам будет проще от этого! Считайте, на старте на вас внимания не будет!

— Меня это не устраивает, — сухо парировал я. — Разделяться из-за одного немца — глупо и бессмысленно.

— Я не хочу участвовать, — только было начал он, как я его перебил.

— Рымша, посмотри на меня! Форму видишь? Я знаю немецкий на отличном уровне, поверь, я смогу этого ефрейтору пояснить, что не его дело соваться к нам!

Он ничего на это не ответил, видимо, понял, что спорить со мной не имело никакого смысла. Так что всё было готово к выходу.

Перед выходом я ещё раз распределил места. Рымша вёл первую подводу: там лежали его инструмент и разобранная машинка. Тарасова я снял с вожжей — оставлять трёх связанных пленных без вооружённого человека было нельзя. Вторую взялась вести Марта, с лошадьми она управляться умела; рядом посадила Юзефа. Последней правил Сидоров. Краузе садился с ним на облучок, а под брезентом оставались Шварц, Рот и Келлер. Тарасов сидел там же и следил за всеми троими. Я должен был идти рядом.

— И что мы делаем? — озадачился Рымша. — У меня путь согласован… вы… куда вас?

— Пока туда, куда едешь, — спокойно пояснил я.

— На склады?

— Да, но если по пути будет безлюдный поворот, сворачиваем, снимаем ефрейтора без свидетелей и всеми тремя подводами уходим на южную дорогу.

— А если не получится? Если безлюдного поворота не будет? Что тогда?

— Тогда не дёргаемся и идём до складов по легенде. Там будем искать другой выход. Сейчас наша цель — покинуть эту точку, и чем быстрее, тем лучше.

Ефрейтор у ворот обернулся на скрип колёса: Рымша выкатывал первую подводу из мастерской.

— Ну и! — ефрейтор топнул ногой. — Готово? Где остальные⁈

— Две готовы, — ответил Рымша по-немецки, с тем же тяжёлым, неспешным акцентом. — Третью загружаю. Пять минут.

— Быстрее! Подводы нужны для вывоза армейского имущества со складов на восточную дорогу! Вы — последний транспорт сегодня!

И ровно в этот момент я вышел к ефрейтору. Рядом со мной шлёпал, точнее, хромал Краузе. Когда нас увидел ефрейтор, он заметно охренел…

— Обер-ефрейтор, — ефрейтор посмотрел на мою форму, потом на Краузе. — Как вы тут…

— Зашли с той стороны, — я махнул за спину. — Я посмотрел мастерскую, вы куда-то выезжаете?

— В центр, на склады, — тут же пояснил тот. — Готовили подводы для нужд армии. А вы… кто это с вами?

— Обер-лейтенант Краузе, — ответил я. — Мы вернулись с инспекции южного сектора, он, — я покосился в сторону Краузе и одним своим взглядом дал ему понять — ляпнет лишнего? Умрёт. — У нас раненые и контуженные, я сопровождаю его и отставших людей к месту сбора транспорта.

— Сборы… ах, нам же по пути! — начал было ефрейтор, но тут же сощурился, словно пытался что-то понять в лице моего пленного.

Понимая, что сейчас может всё сорваться, я кивнул Краузе, и тот начал говорить. Он произнёс ровно те слова, которые мы отработали: инспекция, разрушенный пост, отставшие люди, место сбора.

Казалось бы, всё прошло как по маслу: ефрейтору понравилась наша история, вопросов толком он не задавал. Да к тому же у меня был путевой лист из комендатуры Шварца. Но когда начали вывозить остальные подводы и цеплять их к лошадям, ефрейтор нахмурился. Здесь были лишние люди. И дело было не в нас и моих людях.

— Это кто? — он ткнул пальцем в Марту и Юзефа, которые стояли у второй подводы.

Юзеф держал в руках свой инструмент: стамеску и маленький рубанок, завёрнутые в тряпку. Марта прижимала к груди узел с швейными принадлежностями.

— Возчики и работники, — ответил Рымша. — Мои.

— Слишком много, у нас тут свои, — он махнул рукой на меня. — Так что гражданские тут не нужны. Пускай остаются.

— Пан офицер, — Рымша прекратил запрягать лошадь и выпрямился. — Эти люди помогут… они…

«А что ты ему можешь сказать? Что они свои? Нет, он тебя нахер пошлёт… чёрт…»

Мне срочно надо было что-то предпринять. Я хотел вывести как Марту, так и её отца… и всё складывалось не так, как планировалось…

Ефрейтор тем временем смотрел на Рымшу с неприкрытой злобой. Для него гражданские были мусором, лишним грузом. Да и «он не такси», если у него вообще было понимание этого слова. В целом договора на лишних не было. А ещё его злило то, что Рымша повернулся к нему спиной и продолжил возиться с упряжью.

— Обер-ефрейтор, — он обратился ко мне как к старшему по званию. — Эти люди — с вами?

— Да, — ответил я. — Портниха и столяр. Их велено доставить на склады: её — к ремонту обмундирования, его — к починке ящиков и подвод. Инструмент при них. Обер-лейтенант доложит коменданту.

Ефрейтор посмотрел на узел Марты, на завёрнутые инструменты Юзефа, потом на Краузе. Легенда была простой и совпадала с тем, что он видел. Через полминуты он кивнул. А после сел на последнюю подводу — ту самую, где под брезентом лежал Шварц. Карабин положил на колени.

Вот этого я не планировал. Никаких лишних ушей и всего прочего…

Шварц лежал позади ефрейтора, накрытый плащом, со связанными руками, спрятанными под тканью. Тарасов сидел на ящиках между ними, и автомат его лежал под свёрнутым брезентом, в полушаге от руки. Рот и Келлер устроились по другую сторону, между тюками; стянутые запястья скрывали рубахи и мешковина.

Я накрыл свёрток с документами своей шинелью и повернулся к Тарасову.

— Подвинься к больным, — сказал я громко, по-немецки, чтобы ефрейтор слышал. — Им нужен воздух.

Тарасов не сразу, но понял. Затем, проследив за моим взглядом, осознал, как мы были близки к провалу. Он устроился так, чтобы загораживать Шварца от ефрейтора. Немецкий солдат сидел на том же тюке, с карабином на коленях, и смотрел на улицу. Он видел спину Тарасова и край брезента. Связанные руки Шварца, Рота и Келлера оставались невидимы.

Наконец подводы выехали из мастерской. Открыто, средь бела дня, с нежеланным провожатым на последней телеге.

Я шёл рядом с последней подводой, придерживая борт. Краузе сидел на облучке, свесив раненую ногу. Сидоров правил лошадью — неумело, но терпимо: на прямом участке хватало и этого. Марта правила второй подводой, рядом сидел Юзеф. Я видел, что она то и дело оглядывалась на ефрейтора, который ехал в нескольких шагах позади её отца и рядом со Шварцем.

Вскоре мы убедились в том, что улицы Гродно были ещё живы, а ещё… что здесь было очень много вражеских единиц…

Здесь было всё! Грузовики, подводы, солдаты. У одного перекрёстка стояла колонна пехоты — человек сорок, с ранцами и карабинами. Ждали команды. Офицер на коне рысил вдоль обочины, отдавая распоряжения. Никто не смотрел на три подводы с колесником и обер-ефрейтором.

Да и к тому же Рымша вёл колонну с каменным лицом, не оборачиваясь по сторонам, словно свыкся с мыслью оккупации. У карьера Рымша обернулся и посмотрел на меня, ожидая команды. По нашей договорённости, мы должны были свернуть, чтобы… уйти. Все вместе.

И когда я кивнул, он натянул поводья, и подводы свернули вправо, на просёлок, шедший вдоль старого торфяного карьера, заросшего ивой. Ефрейтор не сразу понял перемены, а когда осознал, поднял голову.

— Куда? — он схватился за карабин. — Это не восточная дорога!

— Объезд, — ответил Рымша, не оборачиваясь. — Большая дорога перегружена. Обер-ефрейтор велел направить на объезд. Через пять минут выйдем к складам. Поверьте, я знаю эту дорогу!

Ефрейтор посмотрел на меня, я тут же кивнул.

— Объезд, — подтвердил я. — Восточная дорога перегружена.

Он не поверил. Я видел это по его лицу: губы сжались, рука на карабине побелела. Тогда я достал маршрутный лист и развернул его так, чтобы он увидел заголовок комендатуры.

— Я отвечаю за доставку раненого офицера и сам выбираю безопасный маршрут. Вы отвечаете за подводы. Хотите оспорить — вернёмся в комендатуру вместе, и вы объясните, почему задержали обер-лейтенанта.

Я не повышал голоса. Просто держал бумагу перед ним и ждал.

Ефрейтор посмотрел на маршрутный лист, потом на Краузе и сел обратно. Карабин остался на коленях. Только вот мой план сразу затрещал по швам. И здесь были солдаты! И много! Так что…

«Б… что нам делать?»

Даже несмотря на то, что мы чуть сделали дугу, исполнить план было не суждено. Мы даже здесь были как на ладони перед немецкими солдатами. И от мыслей — убить ефрейтора и сбежать, пришлось отказаться.

В общем, через карьер мы вышли к городскому складу… двор склада был забит: ящики, повозки, два грузовика, мотоцикл. Солдаты таскали мешки, ссорились, перекрикивались. Над всем этим хозяйством возвышался человек, который, я сразу понял, был куда опаснее ефрейтора.

Он стоял у штабеля ящиков, опираясь на палку. Он был хромым, но крупным, с такими руками, которым впору было гнуть подковы. Он говорил так, что вокруг него всё двигалось: грузчики бежали, возчики торопились, снабженцы замолкали на полуслове.

— Быстрее! — он увидел наши подводы и ткнул палкой в их сторону. — Так? Три? Отлично! Сюда!

«Твою мать…»

Подводы въехали во двор. «Бык» обошёл их, постукивая палкой по колёсам, проверил оси, заглянул под кузова. Потом начал приказывать:

— Две вести к дальней двери, — он указал палкой на противоположный конец двора. — Последнюю… к навесу. Она целее, а там у нас медицинское имущество.

Он начал распределять возчиков: одного — туда, второго — сюда, третьего — на разгрузку. Рымшу с первой подводой он хотел забрать на дальнюю погрузку, вторую отправить следом, а последнюю с пассажирами оставить у навеса.

Я подошёл к «своим», помог Краузе спуститься с облучка, тот охнул, когда раненая нога коснулась земли. Я показал фельдфебелю повязку.

— Это обер-лейтенант Краузе, — сказал я. — Он тяжело ранен и ему нужна эта подвода, чтобы везти его дальше.

— Фельдфебель Курт Вельтер, — представился он. — Вы?

— Обер-ефрейтор Эрих Бауэр, — ответил я именем из солдатской книжки, под которую был одет. — Сопровождающий.

Вельтер посмотрел на Краузе, на повязку, на меня. Он был человеком практичным и понимал: больной офицер с сопровождающим — это повод не трогать подводу. Он кивнул.

— Ладно, подумаем, как сделать, но… сейчас всё равно разгрузите всё, что на ней лежит. Личное имущество — в сторону. Подвода нужна под медицинский груз. На нём мы вас и провезём.

Вот этого я не хотел. Под брезентом лежали автомат Тарасова, кители со споротыми знаками, а в перевязанном свёртке — журнал Шварца и серый скоросшиватель с чёрной полосой, ради которого мы рисковали всем.

— Адольф, — я повернулся к Сидорову. — Разгружай аккуратно.

Сказать, что тот охренел, значит не сказать ничего. И, понимая, что если я заговорю на русском, нам просто снесут крышу, я… сделал три быстрых шага в его сторону и заорал что-то по типу: «ты глухой⁈ Тебе что было велено?»

После чего на русском, тихо, добавил:

— Разгружай телегу медленно и аккуратно, я подумаю, как выкрутиться…

Курт Вельтер улыбался, глядя на это представление, и, когда я вернулся, спросил:

— Глухой?

— Контуженный и глупый, — недовольно процедил я.

Сидоров начал снимать узлы с подводы: всякие ящики, мешки, свёртки… и всё это ложилось на землю у стены навеса. Вельтер стоял рядом и наблюдал, а я видел, что он «оценивал»: что можно было реквизировать, что отправить на дальнюю погрузку, что попросту бросить.

А вот когда Сидоров снял верхний брезент, под которым лежали тюки, завёрнутые в мешковину… кое-что произошло. На одном из них, том самом свёртке с документами, развязалась бечёвка, когда Сидоров поставил его на землю. Верхний слой мешковины откинулся, и из-под него показался край серого картонного скоросшивателя с чёрной полосой.

Вельтер увидел его. Я видел, как его взгляд зацепился за полосу.

Шварц, который лежал под плащом на подводе, приподнялся. Я заметил его силуэт, но Вельтер этого ещё не видел.

«Сука, убью!»

Одного моего взгляда хватило, чтобы Тарасов, сидевший рядом с пленными, сильно ткнул Шварца сапогом под плащ. Тот тут же «слёг».

А вот когда я понял, что ещё чуть-чуть — и начнётся жопа, в случившееся включилась Марта:

— Бумаги! — она бросилась к свёртку и заслонила его собой. — Осторожно с бумагами обер-лейтенанта! Не бросайте их в грязь!

Она кричала по-немецки. Вельтер посмотрел на неё, на свёрток, на край скоросшивателя, торчавший из-под мешковины.

— Немедленно открыть, — приказал он, указывая на свёрток.

Сидоров понял, что от него требуют, вопросительно уставился на меня, и я едва заметно качнул головой: не открывать. Но Вельтер был нетерпелив, опустил руку и посмотрел на меня:

— Что это такое? Почему твой солдат стоит⁈

Я стоял в полутора шагах от него. Пистолет был под кителем, за ремнём. Между нами — Сидоров, Марта, свёрток на земле. Тарасов — на подводе, рядом с пленными, в двух шагах от карабина ефрейтора. Краузе — у облучка, бледный, сросшийся с ним, как с единственной точкой опоры. Рот и Келлер — между тюков, со связанными руками, и по лицу Рота я видел: он тоже всё понял.

Ефрейтор, который ехал с нами от мастерской, поднялся с подводы и встал за спиной Вельтера. Карабин он держал в руках, но стволом вниз.

А Вельтер всё ждал.

Двор склада продолжал жить своей жизнью. Грузчики таскали ящики, солдаты ругались, где-то стучал молоток. Никто не смотрел в нашу сторону. Но если Вельтер откроет скоросшиватель и увидит карты с квадратами болот, маршруты патрулей, позывные — всё это закончится здесь, во дворе, за тридцать секунд.

Я сделал шаг вперёд. Пальцы правой руки легли на рукоять вальтера. Левая — вытянулась, раскрытой ладонью, в сторону Вельтера.

— Герр фельдфебель, — я заговорил с той интонацией, которую вырабатывали у людей, привыкших отдавать приказы. — Это — личные бумаги обер-лейтенанта Краузе. Рапорты, журналы инспекции. Они опечатаны. Комендант ожидает их лично.

Вельтер не отвёл взгляда от скоросшивателя. Палка в его левой руке чуть повернулась.

— Личные бумаги не возят на подводах колесника, — сказал он. — Личные бумаги возят в планшетке.

Я ждал. Он тоже ждал.

Сидоров стоял у свёртка, на корточках, и его руки лежали на мешковине — не на скоросшивателе, а рядом. Гена смотрел в землю. Я видел, как побелели его пальцы на мешковине.

Марта не двигалась. Она стояла между Вельтером и свёртком, прижимая руки к животу, и молчала. Она сделала всё, что могла: закричала, заслонила, отвлекла. Дальше… дело было за мной. Но вот… что я мог сделать⁈

Если бы я убил его прямо сейчас, нам всем был бы конец! Не только мне, как стрелявшему, но и Гене, и Марте… и остальным…

Вельтер сделал шаг к свёртку, наклонился, протянул руку к краю скоросшивателя.

И в этот момент Краузе, который всё это время молчал, стоя у облучка, заговорил. Он… сука, заговорил! И говорил он такой раздражённой интонацией, что даже я поверил! Но…

«Чёрт, после этого его даже убить жалко!»

— Немедленно прекратить!

Вельтер выпрямился, повернулся к Краузе, посмотрел на его офицерские погоны, на повязку, на лицо человека, который привык к тому, что его слушаются.

— Обер-лейтенант?

— Ты не слышал? — Краузе сделал шаг вперёд. — Это мои бумаги! И они опечатаны! Ты, — он заметно озлобился. — Будешь нести ответственность за вскрытие опечатанного рапорта? Да как ты смеешь⁈

Вельтер посмотрел на скоросшиватель, потом на Краузе, потом на ефрейтора, который стоял за его спиной. Ефрейтор не вмешивался: офицер есть офицер, и обер-лейтенант выше фельдфебеля, даже хромого и с палкой.

— Прошу прощения, обер-лейтенант, — Вельтер отвернулся. — Бумаги оставить на подводе. Снять только наружные тюки. Раненых и личное имущество обер-лейтенанта не трогать. Медицинские ящики уложить у бортов и сверху. При выезде всё заберёте.

Он постучал палкой по колесу и захромал к следующей подводе.

Я не двинулся с места. Стоял и смотрел, как он уходит. Потом опустил руку… понял, что пальцы свело, я с трудом разжал их и повернулся к Сидорову.

— Свёрток — обратно, — одними губами. — Под брезент. Быстро.

Гена поднял мешковину, обернул ею скоросшиватель, затянул бечёвку и положил свёрток на дно подводы, под ящики. Сверху набросил брезент.

Шварц лежал под плащом. Я подошёл к нему и прошипел, но так, чтобы он услышал:

— Ещё одна попытка вырваться, одна попытка сделать лишнее движение — я тебе твои яйца в глотку засуну. Ты меня понял, Шварц? — я говорил на немецком, затем перешёл на шёпот. — Миша, он слышал меня?

— Слышал.

Рот, сидевший между тюков, чуть повернул голову, заметно улыбнулся мне, но промолчал.

— Тебя это тоже касается, Рот. Чем больше ты молчишь, тем дольше живёшь. Но, — я кивнул. — Молодец, что держался. Я учту это.

А затем пришло осознание… что я стоял посреди двора склада, окружённого ящиками, грузовиками, солдатами, и…

Мне повезло. А ещё я понимал, что каждый раз находился вот на такой грани! Каждый раз на мне чужая форма, каждый раз я говорю на чужом языке… и единственное, что отделяет жизнь от смерти, — это один человек, который в нужную секунду сказал нужную вещь нужным голосом.

Краузе сказал. Он помог…

Я посмотрел на него. Он стоял у облучка, бледный, с каплями пота на висках. Раненая нога подогнулась, и он опирался на Сидорова всем весом.

— Спасибо, — сказал я по-немецки, тихо.

Он не ответил. Только отвёл взгляд.

А ещё… в данный момент я стоял в «компании» врага, посреди этого двора, в чужом кителе, с чужим именем, и думал: дальше. А что мне делать дальше⁈