Я стоял у кухонного окна и смотрел на тот самый сарай с двускатной крышей, где ворота были распахнуты настежь. Да не просто так…

«Твою же ж…»

К этим воротам шли немецкие солдаты. Их было трое, ефрейтор, как я успел определить, шёл впереди, двое за ним, с карабинами на плечах. Шли не торопясь, по-хозяйски, как ходят люди, которые знают, что здесь им никто не посмеет перечить. Ефрейтор указал на ворота мастерской, что-то бросил через плечо, и один из солдат отделился, встал у забора, повернувшись лицом к улице. Второй остался у ворот.

— Марта, — я обернулся. — Солдаты идут к Рымше.

Она выронила полотенце, которым вытирала руки. И по одному выражению её лица было видно: в голове у неё промелькнуло лишь одно…

Всё, конец… никто никуда не поедет…

— Стас… — прошептала она и бросилась к окну, оттолкнув меня плечом.

Я не сопротивлялся. Она смотрела в то же окно, и пальцы её вцепились в подоконник.

— Нет, — она произнесла это ещё тише. — Нет, нет, нет… он же обещал. Нам нужно сегодня… а если…

«Хм, либо это просто проверка, либо он что-то обещал. А может, что-то натворил. Смысл паниковать?»

— Марта, выдохни и послушай меня, — я положил руку ей на плечо. — Сколько ему нужно, чтобы закончить подводы?

— Не знаю! Он сказал — к обеду будут готовы! Три подводы, одна со сломанной осью… и мы завтра… или послезавтра…

Она начала паниковать. Заикаться… трястись… Понимая, что сейчас она могла сделать какую-либо дурость, я развернул её к себе и посмотрел прямо в глаза:

— Я уверен, они пришли за подводами, а не за ним. Он полезный человек, как и ты… понимаешь?

Она начала поскуливать.

— Пожалуйста. Просто успокойся!

— Ты не знаешь, — она аж зарычала. — Ты не знаешь, что они делают, когда им нужно что-то срочное… ты не знаешь, ты не видел!

«Как это не видел? Всё я прекрасно видел…»

— Марта! — мне пришлось её встряхнуть. — Я знаю, что они делают. Я знаю лучше, чем ты думаешь! Но если мы сейчас выскочим туда всем скопом — мы погубим и Рымшу, и себя, и твоего отца. Понимаешь? Просто — успокойся, я сейчас что-нибудь придумаю.

Тарасов стоял в дверном проёме, и по его лицу я видел: он считает ситуацию отстойной. И он был прав. У нас было четверо пленных, двое из которых связаны, один из которых — Шварц, которого ищет весь гарнизон. Соваться таким составом на разведку — это означало подписать себе смертный приговор.

Так теперь ещё солдаты у мастерской колесника, который — единственный человек, способный вывезти Марту с отцом и швейной машиной. А может, и нас тоже… и Мишу не волновала судьба Марты и её отца, я был уверен.

— Огромный риск, — коротко резюмировал Тарасов. — Делать нам там нечего.

— Если что-то случится с Рымшей, — ответил я, не оборачиваясь, — Марта с отцом никуда не уедут. Ни сегодня, ни завтра. Ни вообще. А ещё есть шанс, что он сможет вывести нас всех, понимаешь?

Марта посмотрела на меня. Я видел, как она решала: верить или нет. Потом отвернулась к окну.

— Я должна хотя бы посмотреть.

— Нет, — сказал я. — Ты останешься здесь, со своим отцом, а мы сходим.

— Мы? — Тарасов приподнял голос.

— Все мы!

— И пленные тоже?

Я обернулся, посмотрел на сжатые кулаки Миши и понял: если я сейчас ничего не предприму, у нас будет масса проблем. Поэтому сделал пару шагов в его сторону, оттолкнул его к стене и прошипел на ухо:

— А ты что, не понимаешь ничего? Если мы оставим их здесь, с Мартой, кто-то из этих ублюдков — прирежет её. Понимаешь?

— Мы можем…

— Нет, мы не можем, — перебил я его. — Ладно, если они сами ничего не предпримут, а если, пока нас не будет, сюда нагрянет патруль? Который и так в любое время может прийти. Они её повесят нахер!

— Стас, я…

— Молчи, — более грубо сказал я. — Я не верю ни одному из этих псов. Убил бы каждого, да каждый полезен по-своему. А теперь сам посуди: до мастерской всего два огорода. С этими четырьмя ублюдками мы дойдём до неё за пять минут и при этом не попадёмся на глаза. Есть пути обхода. И если всё хорошо, мы будем знать, сможем ли мы выйти с ними, — кивнул на Марту. — Или нет. Но оставлять их здесь — ни в коем случае!

Тарасов посмотрел на меня так, будто я предложил ему переодеться в балетную пачку и сплясать на комендатуре. Потом посмотрел на пленных — Шварца, связанного, с кляпом; Краузе, раненого, бледного; Рота, который стоял у стены и, кажется, снова считал что-то на пальцах здоровой руки; Келлера, который трясся.

— Четверо пленных, трое вооружённых, — загнул Тарасов. — Через два огорода, мимо немецкого патруля, в мастерскую, где уже стоит немецкий ефрейтор. Стас, ты серьёзно?

— Серьёзней некуда, Миша. Сидоров — на Рота. Тарасов — на Шварца. Краузе и Келлер идут сами. Связанные руки Келлера — под одеждой. Краузе хромает — это даже к лицу: раненый обер-лейтенант возвращается с инспекции. Марта, — я повернулся к ней, — мы идём к Рымше. Если вернёмся — уходим на подводах. Если нет…

— Я не буду ждать, — она сказала это ровно, без эмоций. — Я знаю, что делать, и я пойду с вами!

Юзеф, её отец, появился в дверном проёме горницы. Он был невысоким, сухим старичком, с длинной седой бородой и руками, которые привыкли держать стамеску и рубанок. Он молча посмотрел на меня, на пленных, на дочь. Потом кивнул — один раз, коротко — и вернулся в сени.

Марта подхватила уже собранный узел. Юзеф остался в доме — с машинкой. Если Рымша согласится, вернёмся за ним и машинкой через сад.

— Слушаем меня сюда, господа фрицы, — начал я на немецком, обращаясь к пленным. — Если хоть одна сука… попытается сбежать сейчас, когда мы пойдём, или позвать на помощь, все четверо слягут в яме. Я не стану даже церемониться. Один тявкнул — все трупы.

— Мы и так, — оживился Рот. — Почти трупы.

— Почти, — кивнул я. — Но у вас есть шанс выжить и вернуться в свои дома, — тут я врал.

В общем, меня вроде как все поняли. Через минуту мы вышли через сад. Я шёл первым, за мной Сидоров с Ротом, потом Тарасов, который вёл Шварца на верёвке, пропущенной под мышками. Краузе хромал следом, придерживая Келлера за локоть. Келлер не сопротивлялся, он давно перестал сопротивляться чему бы то ни было.

Между нашим забором и мастерской Рымши лежали два огорода. Заброшенные, заросшие лебедой по пояс. Я шёл первым, раздвигая стебли руками, и чувствовал, как колючие семена цепляются к немецкому кителю. За мной — вереница людей в чужой форме, с чужими документами, с чужими лицами. Тело помнило этот путь: Стас бегал тут мальчишкой, лазил через заборы, дрался с соседскими пацанами за яблоки. Теперь он вёл группу захвата через те же огороды, и единственное, что связывало то время с этим, — грязь на коленях.

У стены мастерской я остановил всех, разумеется, молча. Одним жестом — поднял кулак вверх, и все замерли.

— Тарасов, — я говорил шёпотом. — Шварца отведи к стене и опусти ему башку. Если эта тварь рванёт — нож по глотке. Только специально не режь, этот ублюдок нужен нам живым, пока что.

Миша кивнул, затем усадил Шварца у кирпичной кладки, спиной к забору, и схватил его за волосы, опуская башку вниз. Келлера посадили рядом. Краузе остался стоять, привалившись к стене: его раненая нога не позволяла сидеть на корточках.

— Сидоров, — я повернулся к ефрейтору. — Этот, — кивнул на Рота. — Твой. Дёрнется, убивай.

— Как всегда, — буркнул Гена.

Я кивнул Марте, и мы двинулись к задней двери мастерской. Дверь была деревянной, с петлями, покрытыми ржавчиной. Я толкнул её, невольно съежился от скрипа… и тут Марта проскочила вперёд, я даже матюгнуться не успел. Но и удерживать её я тоже не мог.

В мастерской пахло деревом, стружкой, дёгтем и конским потом. Пол был усыпан стружкой, опилками и обрезками железа. У дальней стены стояли три подводы: две — готовые, одна — с вывешенным передком и снятым передним колесом. Возле неё, на расстеленной мешковине, лежали колесо, шпонка, гайка и молоток. Под навесом за воротами переступали три лошади: две уже в упряжи, третья привязана к столбу.

Антон Рымша стоял посреди мастерской. Он был широкоплечим мужиком, одетым в кожаный фартук поверх засученной рубахи. Лицо у него было как у кузнеца — крупное, жёсткое, шея — как у быка, не иначе! И он…

Реально спорил с немецким ефрейтором, который стоял у ворот и тыкал пальцем в подводы.

— Drei Wagen! Jetzt! — ефрейтор повторял это уже, судя по всему, не в первый раз. — Jetzt, versteht ihr?

Рымша отвечал по-польски, медленно, с расстановкой, будто разговаривал с умственно отсталым ребёнком:

— Пане офицер, я не могу поставить колесо на сломанную ось. Её нужно сменить, потом посадить колесо, забить шпонку и затянуть гайку.

— …

— На это у меня уйдёт час, а может, и больше! — Он злился, очень сильно злился. — Если я сейчас поставлю колесо на эту ерунду, оно отвалится на первой версте, и ваша подвода перевернётся вместе с грузом! И тогда виноват буду я, пан офицер! А мне оно надо⁈

Ефрейтор побагровел. Он схватился за карабин и сделал шаг вперёд, но Рымша даже не отступил. Он наклонился, поднял с мешковины молоток и протянул его ефрейтору.

— Что, самый умный? Ну тогда попробуй сам, пан. Поставь его, а я на это посмотрю, и даже поддержу!

Ефрейтор посмотрел на молоток, на расколотый конец оси, на снятое колесо. Опустил руку с карабина. Он был солдат, а не колесник, и угрожать стволом сломанной оси было бессмысленно. Подвода не поедет от того, что ты в неё выстрелишь.

— Schnell, — бросил он и ткнул пальцем в своё запястье, где должны были быть часы. — Eine Stunde.

«Максимум час? Ну ладно…»

— Сделаю, что смогу, — ответил Рымша, и по его тону было ясно: сделает столько, сколько нужно, и ни минутой меньше.

Ефрейтор развернулся и вышел к воротам. Встал там, скрестив руки на груди, спиной к улице. Второй солдат остался рядом, а заднюю половину мастерской от них закрывали борта двух готовых подвод. Караулили.

Я выступил из тени за задней дверью. Рымша обернулся на скрип петли, и его рука скользнула к верстаку, где лежал тяжёлый молоток. Потом он увидел Марту.

— Марта? — он опустил руку. — Что ты тут… — и тут его взгляд скользнул по моему кителю, по знакам обер-ефрейтора, по повязке на руке. Молоток снова оказался в руке.

— Пан Рымша, — Марта говорила быстро, тихо, по-польски. — Это Стас. Стас Ковальчик. Он не немец. Он — наш.

Рымша смотрел на меня. Я видел, как он переводил взгляд с формы на лицо, с лица на форму. Потом — на заднюю дверь, в которую, один за другим, проскальзывали Сидоров с Ротом, Тарасов со Шварцем, Краузе, Келлер. Раненые, связанные, в чужой форме.

Рымша опустил молоток.

— Закрой проход, — сказал он Марте, кивнув на заднюю дверь. — Мешковина там, на гвозде.

Марта стащила с гвоздя тяжёлый кусок мешковины и набросила на проём двери. Рымша подошёл, поправил, прижал кирпичом снизу. Потом повернулся ко мне.

— Ковальчик, — он произнёс фамилию так, будто пробовал её на вкус. — Я знал твоего деда… где он?

— Далеко, вместе с внучкой, — сухо произнёс я.

— Это?

— Пленные.

— Только… четверо? А эти…

— Мои люди, — спокойно ответил я. — А четверо пленных пока живы только потому, что нужны.

Он внимательно посмотрел на немцев, потом сплюнул на землю:

— Убил бы… по башке молотом… — Затем посмотрел на меня. — Вы вооружены?

— Да.

— Раненые есть?

— Только среди немцев. Нам нужна помощь…

Я не договорил, ибо Рымша усмехнулся и начал вытирать руки о фартук. Делал это так долго… что я невольно задумался:

«Откажет?»

Потом посмотрел в сторону ворот, где стоял ефрейтор.

— Марту и Юзефа вывезу, — сказал он. — Это я обещал. Но прятать вооружённых и пленных… — он покачал головой. — Нет… ни за какие деньги, Стас. Даже из уважения к твоему старику.

— Хм.

— Что хмыкаешь? — нахмурился он. — Думаешь, я не хотел бы помочь? Хотел бы! Но у меня тут подводы для немецкой армии, у ворот стоят солдаты, а на улице — патруля просто хоть жопой жуй! Если он, — он кивнул туда, куда ушёл ефрейтор, — увидит лишних людей, мне конец! И вам тоже! Ты уже прости, но я жить хочу.

Я не стал спорить и не стал торговаться. Вместо этого задал вопрос:

— Сколько людей нужно, чтобы сдвинуть исправленные подводы? И какая из них должна уйти последней?

Рымша посмотрел на меня внимательнее. Он понял, что я не прошу укрытия — я предлагаю работу.

— Две подводы готовы. На каждую — по одному возчику. Третью… — он посмотрел на снятое колесо. — Третью доделать надо. Она уйдёт последней.

— Возчики есть?

— Были. Убежали, когда солдаты пришли. Остался я один.

— Значит, так. Ты, Сидоров и Тарасов — возчики, по одному на подводу. Я — сопровождающий обер-ефрейтор, везу отставших людей к месту сбора транспорта. Пленные — работники и больные. Краузе, Рота и Шварца спрячем под брезентом, Келлера посадим рядом с грузом в рабочей одежде.

Рымша вытер пот со лба фартуком и посмотрел на ефрейтора у ворот. Тот стоял спиной, смотрел на улицу.

— Он пересчитает каждого, — сказал Рымша. — Он уже потребовал три подводы и по возчику на каждую. Если увидит больше…

— Он увидит ровно столько, сколько нужно, чтобы подводы поехали. Но если он спросит, кто эти люди, — я кивнул на дверь, за которой сидели пленные, — ты скажешь: работники, которых ты нанял для погрузки. Больные — которых везёшь по распоряжению комендатуры. Я подтвержу.

— А если он не поверит?

— Тогда мы уйдём силой. Но я предпочёл бы обойтись без этого.

Рымша долго смотрел на меня. Потом — на Марту, которая убирала инструмент с верстака, рассовывая стамески и молотки по ящикам с той суетливой торопливостью, которая выдаёт страх. Потом — на заднюю дверь, за которой шевелились тени.

— Ты понимаешь, насколько это рискованно? Ты понимаешь, что твои пленные немцы могут подать сигнал?

— Умрут в ту же секунду, — спокойно ответил я. — Они пуганые, и с нами они уже многое прошли. Не думаю, что им безразлична целостность собственных шкур.

— Ладно… но… инструмент, — он показал на ящик у верстака. — Я забираю его с собой. Что смогу унести — унесу, остальное — бросим.

— Договорились.

Я повернулся к остальным.

— Сидоров, Тарасов — на ремонт последней подводы. Помогаете Рымше. Я — в форме, изображаю сопровождающего.

Сидоров кивнул и первым вышел к подводам. Он осмотрел переднюю ось последней телеги, присел, провёл пальцами по расколотому дереву. Потом посмотрел на Рымшу.

— Запасная ось есть?

Рымша, уже тащивший из угла длинный брус, остановился.

— Есть. Вон там, за дровами. Я собирался менять целиком.

— Меняем, — подтвердил Сидоров. — Я помогу.

Гена… в некотором роде, преобразился. Не сразу, конечно. Сначала он стоял и смотрел, как Рымша примеряет запасную ось к подводе, проверяет посадку, качает. Потом снял китель, остался в гимнастёрке и начал работать: подкатил колесо, поднёс домкрат и встал с другой стороны.

Сидоров работал молча и правильно. Рымша, заметив это, перестал проверять за ним и занялся креплением оси.

— Колесо, — он кивнул на снятое колесо, лежавшее на мешковине.

Сидоров подкатил его, развернул и посадил на ось. Рымша проверил посадку, ударил молотком по шпонке, провернул. Колесо встало ровно, без перекоса. Рымша одобрительно хмыкнул и затянул гайку.

— Слесарь? — спросил он Сидорова.

— Бывший механик, — ответил Гена.

— Хорошо. Мне одного не хватало.

Марта тем временем возилась у первой подводы. Она присела на корточки, и в руках у неё оказались ножницы, нитки и иголка — всё это она достала из узла, который принесла из дома. Рымша вытащил из-за дров поношенную рабочую одежду, и Марта быстро распорола несколько швов, прикидывая, что кому подойдёт.

— Марта, — я подошёл к ней. — Что с одеждой?

— На всех хватит, — ответила она, не поднимая головы. — Но кое-что придётся перешить.

— Тарасов, — я повернулся к капитану. — Переодеваемся. Марта даст тебе куртку.

Марта достала из узла отцовскую куртку, с короткими рукавами. Тарасов посмотрел на неё, потом на меня, потом снова на куртку.

— Нет, — сказал он.

— Миша…

— Я в этом не пойду. Рукава — по локоть! Я в нём как обезьяна.

Марта, не прекращая шить, не поднимая глаз, протянула ему вторую вещь — платье, тоже из узла, тёмное, потёртое, с пуговицами до горла.

— Тогда платье, — сказала она. — Выбирай.

Тарасов уставился на платье, потом на куртку, потом снова на платье. Сидоров, который в этот момент держал гайку, пока Рымша затягивал болт, фыркнул. Гена отвернулся, но плечи его тряслись.

— Ты, блин, совсем… — начал Тарасов.

— Куртка или платье, — повторила Марта. — Третьего не дано.

Тарасов взял куртку. Влез в неё, с трудом продев руки в короткие рукава. Плечи натянули ткань, и куртка треснула по шву на спине. Тарасов выругался, но тихо. Автомат он завернул в брезент и положил на подводу, под край. Долго стоял и думал, а не зря ли?

Я видел его сомнения, поэтому подошёл и прошептал:

— Ты всегда сможешь его выхватить. Сейчас у нас есть шанс выйти отсюда без стрельбы. Понимаешь?

Он фыркнул, но кивнул.

Шварца и Келлера переодевали по одному: развязывали, стягивали форму, затем снова перехватывали руки спереди и прятали верёвку под рубахой.

Роту и Шварцу досталось кое-что получше: поношенные штаны, рубахи и жилеты. Келлер получил такую же рубаху и такие же штаны, но они были ему велики. Краузе не переодевался, пока что. Его офицерская шинель и форма ещё могли понадобиться для легенды. А вот я… остался в немецкой форме. Я пока что типа обер-ефрейтор, сопровождающий отставших.

— Сидоров, — я повернулся к Гене. — Свёрток с документами и оружием убери под брезент. И следи за ним! Понял? Если кто-нибудь полезет под брезент — кричишь мне. На русском, там уже… можно будет не скрываться.

— Понял…