Тарасов стоял, глядя то на меня, то на свой нож. Ещё, кажется, он смотрел на ухо… и как-то странно ухмылялся, словно услышал то, что так давно хотел услышать. А вот Рот смотрел на нож и кое-что явно понимал: он уже всех достал своими «причудами». Больше никто с ним не собирался играть в «дружбу народов».

— Убери нож, — сказал я.

— Чего⁈

— Убери, Миша!

Он не стал со мной спорить, но всем своим видом показывал — ему очень не понравилось моё решение. Когда нож ушёл за пояс, Тарасов отступил на шаг и отвернул голову.

— Шварц только что пытался нас рассорить, — я заговорил на русском и повернулся к Роту. — Что ты мне на это скажешь?

Рот ответил не сразу. Он перевёл взгляд со Шварца на меня, затем обернулся на Тарасова и ответил на русском, видимо, чтобы Шварц ничего не понял. Ну и… мне было плевать.

— Он сказал тебе, что я заведу тебя в ловушку?

— Он сказал, что ты хитрее меня и знаешь, куда меня завести.

Рот чуть шевельнул левым плечом — тем, на котором висела перебинтованная рука.

— Шварц умеет одно: находить чужой страх и давить на него. Сейчас боится он — и хочет, чтобы боялся ты. Твои люди прошли через двор булочной и вышли к южным дворам. Заставы на дороге новые. Я о них знал. Поэтому повёл другой стороной.

— Почему не сказал заранее?

— Потому что ты не спрашивал. Ты сказал: «Веди». Я вёл.

Я посмотрел на Шварца. Лицо у него было усталое… он слушал нас и, хоть не понимал ни слова, догадывался: его последняя попытка хоть как-то выйти из воды сухим — провалилась. У него не получилось рассорить меня и Рота.

Хотел ли он, чтобы я просто убил его? Не знаю…

— Ладно, — я повернулся ко всем. — Разберёмся позже. Сейчас у нас другая проблема: резерв. И если он застанет нас… всё, что мы сделали — полетит к чёртовой матери. Так что — сваливаем.

— Куда? — спросил Тарасов.

— Ко двору, который я знаю. Тут близко — два поворота и проход между огородами. Я там вырос. Каждый закоулок помню.

Тарасов посмотрел на меня так, будто я сказал нечто странное. Может, оно и было странно — командир партизанской группы, который тащит четырёх пленных через дворы родного города, в котором его ищет весь гарнизон. Но мне было плевать на то, как это выглядело со стороны. Мне нужно было укрытие, и я знал, где его искать.

— Погоди, — я остановился, прежде чем мы двинулись. — Шварц, — я повернулся к нему. — Ты говорил про новые заставы. Откуда ты про них знаешь?

Шварц смотрел на меня исподлобья. Но, сволочь такая, он не сразу решился ответить. Глянул в сторону Рота, а тот, в свою очередь, не сводил взгляда с Тарасова. Миша как будто бы понял, что его «основная цель» не должна слышать вопроса и ответа раньше времени.

— Утренние распоряжения, — прохрипел он. — Фогт подписал приказ о расстановке трёх новых застав. Я читал его утром, до вашего прихода. Южная — у булочной, западная — у монастырского двора, третья — на перекрёстке Замковой и Бригидской.

— Рот, — я отошёл от Шварца и кивнул Тарасову. — Заставы… где ты их видел?

— Один пост — своими глазами, — Рот ответил без паузы. — У булочной, когда мы шли через двор, я видел часового у стены и ещё трёх солдат на мешках.

— Где пришлось повернуть?

— Там же у булочной и повернули… прямо дороги не было, так что мы свернули вправо, в проход между оградами.

Я посмотрел на обоих. Шварц ссылался на бумаги — это можно было проверить, но не сейчас. Рот ссылался на то, что видел сам. Их ответы совпадали только в одном: обычный южный выход закрыт. Всё остальное — рассуждения Шварца о предательстве Рота — оставалось попыткой рассорить конвой. Мне сейчас было достаточно того, что дорога, по которой мы шли, действительно перекрыта. Проверять остальные заставы ногами у нас не было ни времени, ни людей.

— Сидоров, — я обернулся. — Что с улицей?

Гена выглянул за угол и тут же убрался обратно.

— Головной солдат резервной группы, — сказал он шёпотом. — Сворачивает с улицы к колодцу. Один.

— Далеко?

— Шагов тридцать…

— Уходим. Сейчас.

Я снова затолкал Шварцу тряпку в рот и затянул узел на затылке.

Я двинулся первым. За мной шёл Краузе, следом — Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. И… верёвку держал я сам. Этого перца нельзя было потерять… не то чтобы я не верил своим, но вот внутренне… именно мне хотелось вести этого урода. Следом шёл Тарасов, который вёл Келлера. Сидоров замыкал с вещмешком. Рот шёл между мной и Тарасовым — без верёвки, но в пределах досягаемости. У него всё же был небольшой процент доверия… пока что.

Мы двинулись проходом между двумя глухими заборами. Самым забавным было то, что моё тело, точнее, память тела, реально знало этот проход: между забором из шлакоблока и стеной старой конюшни, по тропе, заросшей подорожником. Каждую яму, каждый скос доски, каждый камень… тело помнило! Поэтому я тупо шёл и не думал, куда. Всё было машинально!

На одной из «остановок», где нам пришлось пропускать двух солдат мимо нас, я сделал ещё кое-что. Подвязал ноги Шварца на щиколотках, ровно так, чтобы он мог шагать. Конец верёвки я оставил у себя.

— Миша, Келлера не упускай. Дёрнется — скрутишь, но не убивать, ясно?

Тот лишь молча кивнул. И тут за спиной хлопнула калитка того двора, где я говорил с женщиной у колодца. Мы замедлились, но не услышали, что там было. А я отчётливо понимал, что она явно разговаривала с солдатами. Так что мы ускорились, дабы нам не начали палить в спины.

Следующий поворот вывел нас в узкий проход между двумя каменными заборами. Память вновь услужливо подкинула мне воспоминание: Стас лазил через этот проход поздно вечером, когда мать запирала дверь и не хотела пускать. Он перелезал через забор, спускался по водосточной трубе и попадал на кухню через заднюю дверь.

Мы прошли гуськом и вышли к дому…

К моему дому — дому Станислава Ковальчика…

И, казалось бы, всё, есть место для укрытия, но тут судьба кое-что подкинула. Дверь оказалась заперта изнутри. Я толкнул её плечом, и она не поддалась. В щель было видно, что кто-то заложил с внутренней стороны доску…

— Что такое? — поинтересовался Сидоров.

— Внутри кто-то есть, — прошептал я в ответ.

— Немцы?

Я повернулся, посмотрел в его лицо. Вопрос был не таким уж глупым: внутри мог сидеть немецкий постоялец или кто-то из патруля. По одной доске на двери ничего не поймёшь.

Понимая, что нет времени на объяснения, я трижды постучал в дверь. Коротко, но громко. Нам никто не ответил, но я услышал шорох: кто-то подошёл к двери и встал за ней. Шёл — на цыпочках.

Я постучал ещё раз и, наконец, послышалось.

— Кто там? — голос был тихим и принадлежал женщине, и он был… со знакомым польским акцентом.

— Откройте, — сказал я. Потом, подумав, добавил: — Пожалуйста.

— Я уже всё отдала, — голос стал погроме. — Вчера всё отдала! Молю вас, отстаньте! Уходите!

Она приняла нас за немцев или за полицаев. Я был в немецком кителе, за мной — люди в немецкой форме. Она не видела моего лица и не собиралась открывать.

— Марта, — я назвал имя, которое всплыло из памяти Ковальчика не сразу, а как в башке что-то щёлкнуло, уж больно знакомый был голос. — Марта, это Стас. Стас Ковальчик! Открой, пожалуйста, дверь в мой дом!

Ответ послышался не сразу… я уж было подумал, что память меня «подколола» и выдала просто что-то знакомое. Но через пару секунд после этой мысли послышался скрежет. Доску явно отодвигали. Затем дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щели появилось лицо. Это была женщина лет тридцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы, убранные под платок, серые глаза, усталое, осунувшееся лицо. Она смотрела на меня и пыталась узнать.

— Стас? — переспросила она.

— Я, — кивнул я. — Впусти, побыстрее!

Она открыла дверь шире, и я шагнул через порог. Первым делом я увидел кухню. Она была почти такой, какой Ковальчик помнил: печь, стол, лавка, шкаф с посудой. Только занавески — другие. И на столе было то, от чего у меня… волосы дыбом встали. Там лежали серые немецкие мундиры, разложенные в ряд, с отпоротыми подкладками. Рядом лежали нитки, иголки, катушки, ножницы. И… огромная швейная машинка. Марта увидела немцев за моей спиной и отшатнулась. Она схватила доску и попыталась снова заложить дверь.

— Стас, нет! — она замотала головой. — Ты… с кем ты?

— Эти уроды со мной, пленные… не надо бояться!

— Пленные? — она перевела взгляд с Краузе на Шварца, с Шварца на Рота, с Рота на Келлера. Я понимал, что она чувствовала: вчера у неё были немцы, которые забирали, и сегодня — немцы, которые пришли снова.

— Марта, — я взял её за плечо. — Пожалуйста, услышь меня. Это я, Стас. Я не обманываю!

Она смотрела на меня и прищурилась. Тут не нужно было быть провидцем, чтобы понять: того меня, которого она знала, уже нет. Ибо тело прошло через многое.

— Боже, — она выпустила доску. — Стас… какой ты…

— Потом, — я мягко отодвинул её от двери. — Потом поговорим. Впусти нас!

Марта отступила. Я махнул рукой и ввёл Шварца. Следом Тарасов провёл Келлера. За ним — Сидоров с Краузе. Рот вошёл сам, молча, и стал у стены.

Краузе не смог пройти, швейная машинка стояла на проходе… она была тяжёлая, чугунная, на массивном основании, и Краузе с его раненой ногой просто не мог перешагнуть.

— Марта, — я повернулся к ней. — Машинку нужно отодвинуть. Поможешь?

Она посмотрела на меня так, будто я попросил её поджечь дом. Машинка была её жизнью — работой, едой, способом выжить.

— Стас, это… я не могу. Я…

— Да боже, просто передвинуть, я ж не забираю её!

Я подхватил тяжёлое основание обеими руками и потянул вбок. Марта схватила машинку с другой стороны, и мы отодвинули её к стене. После чего проход освободился.

Я успел только отпустить основание, как кашель согнул меня пополам. На рукаве осталась розоватая полоса. Я вытер рот, выпрямился и махнул Сидорову.

Сидоров провёл Краузе, усадил его на лавку. Тот вытянул ногу и откинулся к стене, закрыл глаза. Шварца усадили в углу. Тарасов проверил верёвки, затянул кляп плотнее и сел рядом. Келлера опустили рядом с Краузе. Рот остался у двери.

Разговаривать приходилось вполголоса. За окном, на улице, двигались солдаты, мы слышали шаги, обрывки команд, лязг карабинов. Головной дозор резервной группы шёл по нашей улице.

Марта стояла у печи и смотрела на нас.

— Марта, — я старался говорить ровно, выдирая из памяти обрывки воспоминаний бывшего владельца тела. — Ты живёшь с отцом, верно?

— С отцом, — она кивнула. — Юзеф. Он в подполе. Прячется, когда по улице идут солдаты.

— Сколько вы тут?

— С самого начала… почти… ты же видел наш дом?

Я задумался и вспомнил: да, в первый день войны, когда я возвращался за дедушкой и сестрой, их дом был… в печальном состоянии. Его тупо разбомбили.

— В общем… мы недолго блуждали… твой дом пустовал… мы видели, как ты ушёл… поэтому перенесли машинку и поселились. Ждали, когда ты вернёшься.

— Я вернулся.

— Вижу, — она обвела взглядом кухню, немцев, меня. — Только не таким я тебя представляла.

— Каким?

— Без немцев, — она сказала это просто и жёстко.

Я не стал спорить. Она имела право на каждое слово. Я был хозяином этого дома, который ушёл и не вернулся вовремя, и она жила в его стенах, чинила чужие мундиры, кормила отца и ждала. Хозяин пришёл и привёл четырёх немцев.

— Они уйдут, — сказал я. — Все уйдут. Но мне нужно немного времени.

— Сколько?

— Полчаса. Может, меньше.

Она посмотрела на мундиры на столе, на нитки, на машинку у стены. Потом — на дверь, за которой ходили солдаты.

— Если они найдут тут пленного офицера, — она кивнула на Шварца, — оправдываться будет некому. Ни тебе, ни мне.

— Понимаю.

— Тогда пусть твои вооружённые уходят через заднюю сторону. Через сад. Там калитка, выходит в переулок. Если патруль найдёт их здесь — нам конец.

— Согласен, — я кивнул. — Уходим через сад. Но сначала — вода и место, где можно перевязать Краузе. Тарасов, проверь задний выход.

Тарасов встал, бросил взгляд на Шварца — проверил кляп, узлы — и вышел через дверь в сени. Я слышал его шаги: сначала по доскам, потом по земле.

Вернулся он через минуту.

— Калитка открывается. За ней переулок, пока пусто.

Я оставил его в кухне с Ротом, Шварцем и Келлером, а Сидоров помог Краузе перебраться в горницу и усадил у стены.

Марта налила воду в жестяную кружку и поставила на стол.

— Пей, — сказала она. — Ты выглядишь хуже, чем твой пленник.

Горница была маленькая, с одним окном, заколоченным досками снаружи. Ковальчик помнил: отец забил его после того, как в окно бросили камень. С тех пор в горнице всегда стоял полумрак.

Сидоров разложил на полу то, что вынес из комендатуры. Он делал это молча, аккуратно, лист за листом. Я сел рядом и начал разбирать.

Среди того, что мы забрали, была масса всего интересного, но я… зациклился только на одном документе: на журнале Шварца, в который он вписывал данные по квадратам, постам и патрулям.

Я раскрыл журнал. У Шварца был очень аккуратный почерк, так что с моими познаниями письменного немецкого проблем не было. Не было этих тупых букв, которые написаны были через жопу, и хрен бы…

— Так, приведи Келлера, — велел я Сидорову после пяти минут изучения.

Вскоре радист опустился на пол, привалившись к стене, и смотрел на журнал молча.

— Келлер, — я перешёл на немецкий. — Сегодняшняя суточная таблица где?

— Осталась в аппаратной, — ответил он без запинки. — Вы бросили её в огонь вместе с шифровальными блокнотами.

— А завтрашняя?

— В железном ящике.

— Который я сжёг.

— Да, — он опустил взгляд.

— Значит, от имени Шварца мы больше ничего не передадим?

— Из этого поста — нет. Без таблицы и контрольных листов И-3 не примет передачу.

Я закрыл журнал. Приказ выполнен — отмена подтверждена, авианалёт отменён. Журнал Шварца содержал данные по всем постам, маршрутам и системе связи. Это был чертёж вражеской машины, и каждый лист в нём стоил дорого.

— Сложи обратно, — я протянул журнал Сидорову. — Всё — в мешок.

Гена собрал бумаги, затянул горловину и сел, привалившись к стене.

Тарасов ввёл в горницу Шварца и Рота. Шварца посадил в углу, Рота оставил у двери, а сам встал так, чтобы видеть обоих.

В дверном проёме появилась Марта. Она принесла отцовскую рубаху — старую, выстиранную, из грубого полотна, и чистую полосу ткани. Протянула мне.

— Вот. Рубаха отца, и это… на ногу.

Краузе, сидевший на полу, поднял голову. Он посмотрел на Марту и заговорил по-немецки, тихо, с тем почтением, которое у немцев появляется, когда они обращаются к женщине:

— Спасибо вам. Вы очень добры.

Марта посмотрела на него. Потом — на его повязку, на его лицо. И ответила по-немецки. Чисто, почти без акцента — только отдельные твёрдые согласные выдавали польское происхождение:

— Пожалуйста. И перестаньте пачкать пол кровью, я устала его намывать.

Краузе опешил, потом его губы едва заметно дрогнули, и он отвёл взгляд. Учитель истории из Франкфурта улыбнулся, потому что польская портниха, чинящая немецкие мундиры в чужом доме, сделала ему замечание на его родном языке.

Шварц, сидевший в углу, попробовал обратиться к ней как старший — глухо, сквозь кляп, но с той интонацией, к которой он привык в комендатуре. Марта не дослушала. Она забрала чашку, которую собиралась поставить возле него, и отдала Келлеру. Шварц замолчал.

Вот тут я кое-что увидел и понял. На столе стояла недоеденная холодная картошка, три штуки, в жестяной миске, с потемневшими краями. У окна стоял узел, уже явно собранный, перевязанный верёвкой, готовый к дороге.

— Ты собиралась уходить? — спросил я.

— Собиралась… только не думала, что придётся уходить сегодня.

— Куда?

— К сестре, в деревню.

— А почему сегодня?

— А ты сам как думаешь? — она прищурилась. — Пришёл ты, с пленными… как ты думаешь, когда патруль начнёт прочесывать дома?

Чёрт, вот тут я, конечно, не подумал… но…

— Как вы собирались уйти? — я кивнул на машинку. — Ты же явно её не бросишь?

Ответом был короткий кивок, после которого наступила тишина. Она не торопилась с ответом, поглядывая на моих пленников. Так что… ответ я услышал чуть позже, она шептала мне на ухо:

— Антон Рымша обещал нас вывести…

— Это кто?

— Колесник с улицы Бригидской. Он возит отремонтированные подводы на южную окраину. У него там мастерская… он обещал взять нас с отцом и машинку при ближайшем выезде. Но… придётся обратиться к нему сегодня.

— Рымша далеко?

— Через два огорода, — она говорила с удивлением, словно я должен был это знать. — Стас… из окна же видно…

«Чёрт… не хватало ещё, чтобы она засомневалась во мне… хотя, можно сослаться на контузию, если начнёт спрашивать».

— А ему можно доверять?

Она посмотрела на меня тем взглядом, который бывает у людей, переживших оккупацию.

— Стас, что с тобой? Твой дед же…

— Контузия, — тут же сообщил я. — У меня в башке — просто мясо, не иначе… в памяти… одна стрельба, да убийства врага… прости, я правда мало что помню, а если и помню, то кусками.

Через пять минут разговоров о жизни она отвела меня обратно на кухню и показала, где работает тот самый Антон. Из окна, выходившего в сад, действительно была видна мастерская, которая представляла собой приземистый сарай с двускатной крышей, отделённый от нас двумя огородами.

— Пусть твои люди уведут их отсюда, — она кивнула на пленных. — Стас… поехали с нами? Зачем тебе всё это? Люди… стрельба… пленные… Я знаю место, где нас примут и где мы будем в безопасности.