Мне не нужно было ничего парням говорить, они и сами всё поняли. Сидоров, увидев мой кивок, тут же ринулся к бумагам, которые я не сжёг. За полминуты, не больше, сунул в вещмешок серую папку с чёрной полосой и журнал Шварца. Он торопился, и по его лицу было видно — понимал, что сейчас будет.

На адреналине, казалось, был не только я, но и Миша с Геной. Тарасов ухмылялся и сжимал кулаки. А вот с немцами было сложнее.

Шварц сидел в кресле, привязанный за руки к подлокотникам, и смотрел на меня с открытой ненавистью. Я только что похерил всю его работу! И сделал это очень… сильно. Он пытался распрямиться, потянуть плечи, но шторный шнур держал крепко. Шварц следил за руками Сидорова, и глаза его бегали от папки к журналу. Он запоминал, что уносят. Я видел это по тому, как дёргался его взгляд… но неужели он думал, что останется в живых? Неужели думал, что ему это как-то поможет?

Хотя… в живых… да, пожалуй, его следовало оставить.

— Миш, — я кивнул на дверь. — Ты когда поднимался, что было внизу?

— Да ничего особенного. Проверяющего в кузове оставил, дежурного — в дежурке. Остальные пока ничего не поняли, но кабинеты я не проверял, когда к вам поднимался…

— Как думаешь, откуда подмога?

— Да откуда мне знать…

— А проверяющего в кузове хоть прикрыл?

— Кровищи много, — буркнул Рот, но тут же закрыл свой хавальник после взгляда Тарасова.

Со двора донёсся окрик. Потом второй — резче и громче. Кто-то из прибывших уже подошёл к нашему «Опелю».

Миша резко рванул из кабинета.

Зачем? Ну… было понятно, зачем… я не стал его останавливать, понимал, что сейчас он будет выигрывать нам время. Через минуту стоящий у окна Краузе доложил:

— Люди из грузовика у вашего «Опеля». Один поднял тент…

Со двора донёсся новый крик. Двое солдат бросились к бронемашине, стоявшей под каштаном. Хлопнули люки, двигатель кашлянул и взревел.

— Броневик заводят, — сказал Краузе, не оборачиваясь. — Разворачивают башню.

В ту же секунду послышался выстрел. Я подбежал к окну, выглянул и чуть-чуть… охренел. Бронемашина, ещё недавно мёртвая, уже ожила. Башня медленно ползла, ствол поднимался, и дуло смотрело прямо на окна второго этажа. Чуть ниже, у капота броневика, лежал часовой. Тарасов достал его первым выстрелом, когда тот потянулся к карабину.

— Нужно уходить, — сказал я. — Но… не так, как Миша.

Краузе кивнул мне, мол, пойдём покажу. Я оставил Гену с пленниками и вскоре увидел в соседнем помещении балконную дверь. Она вела на узкий балкон, опоясывавший второй этаж со стороны двора. Перила были чугунные, кованые, ещё довоенные. Так что держались крепко. С балкона спускалась деревянная лестница в узкий проход между комендатурой и соседним зданием… которое, кажется, было бывшим жилым домом.

— Там — южные дворы, — сказал Краузе. — Если пройти проходом до конца, выйдешь к булочной.

— Откуда знаешь?

— Я три месяца сдавал доклады в этом здании, — он поморщился, переступив на раненую ногу. — Каждое утро.

Мы вернулись в кабинет Шварца. Сидоров срезал шторный шнур, которым его руки были притянуты к подлокотникам, и стянул запястья за спиной. Потом перехватил щиколотки верёвкой. Я заткнул Шварцу рот полосой ткани и завязал её на затылке.

Роту развязали: с перебитой кистью и связанными запястьями он на внешней лестнице не удержался бы. Левая рука, перебинтованная, осталась на перевязи.

Когда закончили, Шварц сидел на полу и смотрел на меня снизу вверх. Глаза его были спокойны.

Этот ублюдок явно уже просчитал несколько вариантов и выбрал тот, который его устраивал. Это мне не нравилось. Связанный враг с таким лицом — это бомба с часовым механизмом… знал он что-то, сука такая…

— Стас, — Сидоров тронул меня за локоть. — Тарасов чё там вообще делает?

Через секунду послышались две короткие очереди. Потом третья — длиннее, с оттяжкой. И кто именно стрелял — неизвестно.

— Даёт нам время, — ответил я, выглядывая в окно. — Палит по колесу и смотровой щели.

— Зачем по щели-то? — удивился Сидоров.

«Боже, что за глупые вопросы?»

— Обзор глушит. Всё, погнали! Нехрен здесь больше стоять!

Мы вывели Шварца на балкон. Впереди шёл Краузе. За ним Сидоров, с вещмешком на плече, вёл связанного Келлера. Рот шёл следом, всё время у меня на виду, ну а Шварца я тащил за воротник — шёл он плохо, ноги были связаны в щиколотках, и каждый шаг превращался в короткий прыжок. Снизу, из двора, башня броневика дёрнулась, и я заорал что есть мочи:

— Тарасов! Не высовывайся! Мы с южной стороны!

Он не ответил, но очередь изменила ритм — короче, точнее. Я успел заметить, как пули высекли искры из смотровой щели броневика. Водитель внутри дёрнул машину назад, левое переднее колесо просело. И это было хорошо! Теперь броневик точно не уедет… а если и поедет, то будет медленно ползти!

Увидев, что броневику вообще не до нас, я первым спустился по деревянной лестнице, после чего Сидоров стал опускать Шварца следом на верёвке, пропущенной под мышками. Связанные ноги соскальзывали со ступеней, и на каждой остановке он хватал ртом воздух. Краузе спустился следом, держась обеими руками за перила и бережно ставя раненую ногу. За ним — Келлер и Рот. Сидоров сошёл последним.

Внизу, в проходе между зданиями, нас уже ждал Тарасов. Он стоял у угла, прижавшись спиной к стене. Видимо, спустился той же задней лестницей, которой Рот провёл его наверх. МП-40 — в руках, стволом к двору. Лицо было в пороховой гари, поту и пыли.

— Уходим, — бросил он. — Броневик цел, но колесо я спустил. Они сейчас развернут башню к проходу, и тогда…

Присев, я перерезал путы на щиколотках Шварца, оставив на нём верёвку, пропущенную под мышками.

Я посмотрел вдоль прохода: нас ждал узкий коридор, метра два в ширину, между глухой стеной комендатуры и тыльной стороной жилого дома. В конце была калитка, потом двор, ну а там… город. Город, в котором каждая улица простреливалась, каждый перекрёсток перекрыт патрулём, и где-то за углом могла стоять ещё одна бронемашина, о которой нам не было ничего известно.

— Ген, — я повернулся к нему. — Передай Келлера и Рота Тарасову. Я забираю Краузе и Шварца.

Сидоров кивнул, подтолкнул Келлера к Тарасову. Радист споткнулся и упал на колени. Тарасов поднял его за шиворот, как котёнка, и поставил на ноги. Келлер был со связанными за спиной руками, так что шёл тяжко, сгорбившись и втянув голову в плечи. Но хотя бы не сопротивлялся и не пытался бежать. Из всех наших пленных он выглядел самым жалким — мокрый от пота, бледный, с дрожащим подбородком. Но он знал позывные, устройство сети и порядок проверки приказов. Бросать такой источник я не собирался.

— Тарасов, — я посмотрел капитану в глаза. — Ведёшь Келлера и Рота. Сидоров идёт с тобой, несёт вещмешок с папкой и журналом. Рот покажет южные дворы — он их знает.

— А ты? — Тарасов прищурился.

— Я беру Краузе и Шварца. Создам ложный след.

— Куда?

— В сторону Тельмана.

— К твоему старому дому?

— Не к дому. До первых дворов, потом срежу к нижним огородам. Пройдём по грязи, одну калитку оставлю открытой. Пусть погоня решит, что я потащил пленных туда. Вы с Ротом идёте к южной окраине. Встретимся у нижних огородов. Если не встретимся через десять минут — каждый уходит сам.

Тарасов посмотрел на Краузе, который коротко кивнул и увёл взгляд в сторону.

— Стас, — Тарасов понизил голос. — Ты реально хочешь пойти один с двумя пленными?

— Шварц связан. Краузе безоружен, ранен и нужен мне, чтобы не влезть в новый пост. Тебе нужны Рот, Келлер и Гена с документами. Иначе одна из групп останется без проводника. Разойдёмся всего на десять минут.

Тарасов задержал на мне взгляд, потом кивнул. Не согласился — принял.

— Рот, — я повернулся к нему. — Ты эту местность знаешь, веди людей по южным дворам. Понял? В обход своим, если знаешь примерные точки их дислокации.

Рот стоял, привалившись к стене. Руки у него были свободны. Левая рука, перебинтованная, висела на перевязи. Он посмотрел на меня, потом на Сидорова, потом на Тарасова.

— Двор булочной, — сказал он наконец. — Через проход между оградами. Я ходил там, когда проверял патрули.

— Веди. Тарасов — за ним и следит за обоими. Сидоров — замыкает с вещмешком и держит Келлера под руку, чтобы тот не тормозил.

Рот оттолкнулся от стены и пошёл.

Потом я повернулся к Краузе и Шварцу.

— Идём. Другой дорогой.

С улицы, куда мы вышли через калитку, стрельба у комендатуры звучала глуше. Немцы стреляли наугад, не получая ответного огня. Но я знал: через пять минут, может, через десять, двор комендатуры заполнят люди, когда они поймут, что противника там уже нет. И они пойдут по нашему следу.

Первые два двора я прошёл так, чтобы этот след нашли: вывел пленных на раскисшую землю, оставил одну калитку распахнутой и повернул в сторону Тельмана. У третьего сарая срезал вправо, на сухую межу к нижним огородам.

Я вёл немцев цепочкой: впереди шёл Краузе, за ним — Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. Краузе хромал, держась за заборы. Шинель его промокла, повязка на голени набухла. Он не жаловался, только шипел сквозь зубы, когда неловко ставил ногу.

Шварц молчал: полоска ткани, затянутая у него между зубами, превращала каждый звук в сдавленный стон.

Мы шли дворами, которые я помнил и по своей прошлой жизни, и по памяти Станислава Ковальчика. Дальше вело уже его тело: в нужных местах я сворачивал раньше, чем успевал подумать.

Я провёл пленников мимо задней стены булочной, затем через калитку и мимо кирпичной печи, от которой тянуло хлебным духом и золой. Потом мы прошли сарай с просевшей крышей и дверью на одной петле. За ним был проход между огородами, шириной в полшага и заросший крапивой по пояс. Краузе продирался сквозь неё, ругаясь сквозь зубы, а Шварц, связанный, просто не мог идти, и я чуть ли не нёс его, как носильщик носит мешок, за ворот, согнувшись и держа на весу.

У колодца мы остановились. Я посадил Шварца у сруба, а Краузе на перевёрнутое ведро. Сам встал за угол сарая, чтобы видеть оба конца двора.

Отсюда, из глубины двора, улица не просматривалась, но слышна была отлично. Первым делом я услышал шаги. Их было много, и они были тяжёлые… потом послышались короткие немецкие команды…

«Сука… патруль? Уже?»

Но они шли, а не бежали, что давало нам время на манёвр…

Краузе повернул голову на звук.

— Усиленный взвод, — прошептал он. — Резервная группа. Они размещаются рядом с комендатурой…

— Сколько там людей?

— Двадцать… наверное, а может, и больше!

— Значит, не патруль?

В моём последнем вопросе теплилась надежда: вдруг они вышли не за нами, а идут туда, где была стрельба? По шагам направление не понять.

— Не патруль. Но они идут сюда, к южным дворам. Они знают, что вы ушли через проход.

Твою же мать…

Я выглянул. Между заборами, в просвете, видел край дороги. По ней, гуськом, шли каски. Много. Краузе был прав — не патруль, а подразделение. Комендант поднял резерв, и резерв шёл по нашим следам.

А Рот вёл Тарасова, Сидорова и Келлера где-то в этих же дворах, может, в трёхстах шагах отсюда, может, ближе. Если резерв и группа Тарасова пересекутся — стрельба начнётся во дворе, среди домов, среди людей, и тогда…

Из-за угла дома вышла женщина. Она несла ведро и направлялась к колодцу за водой. За её подолом, держась за юбку, шагал мальчишка лет пяти. Следом — девочка поменьше, с куклой из тряпок.

И тут она увидела нас. Сначала меня, в немецком кителе. Потом — Краузе, в офицерской шинели. Потом — Шварца, связанного, у колодца.

— Божечки… — прохрипела она и выронила ведро. — Божечки, спаси…

Я сделал шаг в её сторону, но она тут же отшатнулась, прижала детей к юбке. Мальчишка поднял голову и смотрел на меня снизу вверх.

— Тихо, — сказал я по-русски. — Не немцы. Детей в дом и закройтесь. По улице идут солдаты!

Женщина смотрела на китель, на погоны, на повязку, потом на лицо. И…

Она всё прекрасно поняла!

— Не выходите, пока не стихнет, — сказал я. — Здесь сейчас будет солдат двадцать, не меньше! Не дай бог вы им попадётесь!

Она быстро подобрала ведро, схватила мальчишку за руку, рыкнула на девочку и повела к дому. Калитка за ними закрылась, и я услышал, как лязгнул засов.

С одной стороны, я спас её от гнева солдат, а вот с другой… не дай бог будет допрос… и она скажет, что слышала русскую речь человека, который был в немецком кителе. А также расскажет про связанного у колодца… скажет, что нас было трое и куда мы пошли.

Чёрт…

Я обернулся к Шварцу. Тот смотрел на закрывшуюся калитку и, кажется, тоже всё понял.

— Встал, сука, — я рванул его за ворот. — Пошли, тварь!

Мы двинулись дальше, через огород, мимо грядок с капустой, мимо пристройки, где пахло куриным помётом и сырыми дровами. Я вёл их знакомым ходом, через дворы, сараи, межи.

Перед спуском к нижним огородам, где проход между грядками сужался до тропы, я остановился. Шаги на улице стали громче: резерв выходил на параллельную улицу. Если пойти прямо, мы окажемся у него за спиной. Стрелять нельзя: первый же выстрел запер бы нас между резервом и комендатурой.

Можно было свернуть к южной окраине и вообще с ними не встретиться, но мы потеряли бы пять минут.

И тут я услышал немецкие слова. Тихие… быстрые, и… сука, с тем самым гортанным выговором, который я уже слышал и в лесу, и по линии, и в коридоре комендатуры.

Я посмотрел на Шварца и даже не сразу допёр, что он пытается что-то сказать сквозь кляп — не себе, а мне. Он хотел, чтобы я услышал.

Я наклонился к нему и стянул кляп на шею.

— Что?

Он повторил. Я разобрал два слова: «Südhöfe». Южные дворы. И ещё — «teilen». Разделить.

— Чего?

— Мы сейчас выйдем на наших! Рот проведёт твоих людей сюда же… понимаешь?

— И?

— Рот не знает, что дальше по дороге — три заставы. Они новые… так что сейчас мы встретимся.

— И? — повторил я.

— Что и? — он начал злиться. — Надо опять разделиться, понимаешь? И не уводить преследователей, а просто спрятаться двумя разными группами!

Я выпрямился и посмотрел на него. Он смотрел в ответ… и тут меня что-то колотнуло:

«А ведь ты неспроста хочешь разделения…»

Он явно понимал, точнее, знал, что сейчас мы опять встретимся с «моими», и хотел, чтобы этого не произошло. Почему? Он боялся Рота? Или Тарасова? Или была какая-то другая причина, которую я не мог понять?

И тем не менее разделяться было паршивым решением…

— Что ты задумал?

— Твой боец тебя не слушает, — спокойно произнёс Шварц. — Рот хитрее тебя, и он заведёт тебя в ловушку, где тебя наконец поймают.

— Ты можешь говорить всё что угодно, лишь бы остаться в живых.

— Я-то останусь, — улыбнулся Шварц. — Но мне без разницы — в роли охотника или дичи. А герр Рот — именно охотник. Он уже сделал всё, чтобы ты доверял ему. Он уже знает, куда тебя завести и как…

«Что за…»

И тут из-за угла сарая, откуда вёл проход к южным дворам, вышел Рот. Я вздрогнул. Он появился бесшумно, как тень, и встал передо мной. За ним — Тарасов, ведущий Келлера, и Сидоров с вещмешком.

— Тарасов, — я не стал удивляться. — Как вышли?

— Рот вывел, — Тарасов кивнул на немца. — Через двор булочной. Обогнал вас другой стороной. Там дальше была застава… так что… прости, встретились раньше, чем нужно.

— Резерв видели?

— Да! Они идут по параллельной улице… минут пять — и будут здесь.

— Рот, — я повернулся к нему. — Как нам выйти? Ты знаешь?

— Он знает, — кивнул Рот на Шварца. — Он слышал, куда мы пойдём. Он знал, что по дороге будут новые заставы… так что…

— Руку? — тут же оживился Тарасов. — Или ухо отрезать⁈