Блеск я заметил сразу. То ли оптика винтовки, то ли стекло бинокля. Наблюдатель смотрел прямо на меня и не стрелял. Возможно, в тумане принял за своего — отставшего немца, который выбирался из воды. Или ждал, пока подойдут остальные, чтобы взять живым. Одно было ясно: крикнуть своим я ему не дам.

Я медленно поднял левую руку, открытой ладонью вперёд. Правую, с зажатым «Вальтером», отвёл за спину. И хрипло, с натугой, выдавил из себя по-немецки:

— Сюда! Помогите… Я застрял!

Фрол и Гена за моей спиной тут же остановились. Они немецкого не знали, но поняли по моей позе: играем.

— Кто там? — донеслось сверху. Голос был молодой, напряжённый.

— Сапёр… из первой цепи, — выдавил я, выгибаясь дугой и хватаясь за корень. — Товарища тянет вниз… помоги!

Я закашлялся и на этот раз — нарочито жутко, с бульканьем, как будто лёгкие полны воды. Ствол винтовки наверху дрогнул и опустился на ладонь. Вскоре ветка хрустнула, и он полез вниз. Спрыгнул, сразу уйдя по щиколотку в жижу, и поплёлся в мою сторону, ругаясь сквозь зубы.

— Проклятое болото… Ты где?

Я дождался, пока он сделает ещё один шаг, по колено провалившись в воду, и кивнул.

Гена вышел слева точно по моему кивку, вцепился обеими руками в ствол винтовки и дёрнул на себя, к воде. Немец охнул, теряя равновесие, а в эту же секунду я шагнул к нему.

Я ударил его раскрытой ладонью в лицо. Голова немца откинулась, из носа хлынула кровь. Я успел обхватить шею и рвануть его вбок, туда, где между ольховыми корнями чернел торфяной провал.

Немец ушёл в жижу по грудь, вскинул руки и полоснул ногтями по моей щеке. Я прижал ладонь к его рту, но удержать всего человека уже не мог: в груди стянулся тугой узел, перед глазами поплыли тёмные круги.

Гена дёрнул немца за ворот назад и вниз. Фрол навалился коленом между лопаток, ухватил за волосы и вжал лицо в чёрную воду. Мне осталось держать рот и поворачивать голову так, чтобы тот не успел крикнуть.

Немец бил сапогами по корням. Торф чавкал под ним, вода с ряской выплёскивалась на рукава. Через несколько судорожных рывков тело обмякло. Гена продолжал давить на ворот, а Фрол поднял лицо немца над водой на одно мгновение, проверил дыхание и снова утопил в провале.

Я отвалился к ольхе. Кашель согнул меня пополам, из горла вырвался сухой свист. Пока Гена с Фролом удерживали тело, я считал вдохи и ждал, когда ноги снова почувствуют корни.

Пока я выравнивал дыхание, Фрол оттёр рукавом лицо.

— Как ты его заметил? — прохрипел он, стряхивая с подбородка ряску.

— Неважно, как, — добавил Гена, отпуская винтовку. — Главное, что заметил.

Я сплюнул слюну с привкусом коры и крови.

— Обыщите его, заберите оружие и всё полезное, — я вытер губы рукавом, пережидая новый спазм. — Тело загоните под корни. С ходу его там не увидят.

Забрав трофеи, мы пошли по обратному ходу, который Фрол запоминал от самого карьера. Гена двигался первым и ощупывал жердью корни. Фрол держался за ним с мешком на плече, а я замыкал и проверял ольхи.

Три косых зарубки Язэпа. Поваленный ствол, под которым вода доходила до бедра. Две старые ольхи с переплетёнными корнями. Дальше начиналась узкая твёрдая полоса, где можно было ставить сапог всей подошвой.

Мы прошли её до половины, когда впереди послышались голоса.

Гена резко остановился, и я налетел бы ему на спину, если бы не поднятая рука: стоять. Он пялился по сторонам, вытянул шею и слушал.

Голоса были близко, шагах в двадцати, а может, и меньше. До меня долетали немецкие «осторожно», «здесь» и ещё что-то про тропу. По разным голосам — пятеро. Один говорил по-нашему, и этот голос я узнал.

Язэп.

Он шагал впереди немцев, как и все эти дни, с палкой, показывая дорогу. И говорил громко, нарочно громко, так, чтобы слышно было далеко:

— Тут топь, пане. Тут не пройдёте. Вправо надо, вправо, там брод.

«Молодец!»

Он тянул слова и уводил дозор вправо, прочь от нашей корневой полосы. Возле развилки трижды ударил жердью по одному и тому же корню. Ровно так он отмечал опасное место у карьера.

На нас Язэп не посмотрел. Только после третьего удара шагнул вправо и повёл немцев к броду, которого здесь отродясь не было, в топь, державшую человека лишь по кромке.

— Идём, — шепнул я.

Мы двинулись дальше, по гриве, мимо того места, где только что стоял дозор. Тропа была пуста. Язэп увёл их, и они ушли — шагах в тридцати, потом в сорока, потом в пятидесяти, и голоса стали тише.

Гена, шедший первым, вдруг остановился и присел. Его пальцы раздвинули траву, легли по обе стороны от тонкой чёрной жилы и осторожно освободили её из мха, не меняя натяжения.

«Полевой провод!»

— Полевой, немецкий, — Гена прижал шнур к земле двумя пальцами и проследил взглядом, куда он уходит. — Свежий. Его только что тянули.

Я уже потянулся к ножу, но Гена накрыл мою руку ладонью.

— Не режь. На другом конце катушка: натяжение ходит. Кто-то сидит рядом и разматывает.

«Хм… Значит, тот, кто разматывал, сидел где-то рядом».

Я прислушался, но сначала было слишком уж тихо. Спустя пару секунд послышался лёгкий шелест, как будто кто-то шевельнулся в траве. И деревянный стук: катушка крутнулась, провод пошёл.

Шагах в тридцати, за кустом орешника, сидел на корточках человек. Он был солдатом, но без каски, а в пилотке, с засученными рукавами. Между коленями у него была деревянная катушка, от которой тянулся чёрный шнур. Он разматывал его виток за витком и смотрел то под ноги, то на провод и тропу, следя, как шнур ложится в мох. Провод возле наших ног лежал ровно: Гена удерживал его двумя пальцами и отпускал вслед за каждым движением катушки.

Связист отстал от дозора и теперь повторял одно и то же: снимал виток, укладывал шнур в мох, прижимал колышком, проверял натяжение. На очередном витке подбородок у него опустился к груди. Он встряхнулся, провёл ладонью по лицу и снова склонился над катушкой.

Мы обошли его с двух сторон. Я лёг в мокрую траву и выставил «Вальтер», удерживая мушку на шее. Гена подполз сзади. Когда связист потянулся за следующим витком, Гена накрыл ему рот, рванул за ворот и повалил между коленями, прижав локоть к затылку.

Немец дёрнулся один раз. Увидел мой пистолет, замер и медленно разжал пальцы на катушке.

— Лицом в мох. Руки назад, — я передвинул ствол к его щеке, пока Гена заворачивал запястья.

В подсумке нашлась тонкая книжка в картонной обложке. Рядом лежали карандаш на шнурке, перо и складной нож. Через плечо у связиста висела промокшая брезентовая сумка; внутри оказались контрольная телефонная трубка, короткий шнур и две зажимные клипсы. Книжку и трубку я забрал, сумку передал Гене.

Гена стянул ему руки ремнём и пропустил поверх локтей петлю из провода. Кляп сделали из свёрнутого рукава. Ноги оставили свободными. Фрол смотрел в сторону ушедшего дозора и держал МП-40 у плеча.

— Поднимайся, — я дёрнул пленного за ворот, помогая встать. — Идёшь сам. Один рывок или звук — Гена затянет петлю.

К ольшанику Кноль шёл между Геной и Фролом. Петля на локтях не давала размахнуться, а свободные ноги сохраняли нам темп. Я замыкал и дважды останавливал их, когда позади окликали связиста. После второго окрика в стороне дозора коротко свистнули, и нам пришлось уйти с корневой полосы в воду.

Ефрейтора звали Кноль. Имя, звание и номер инженерной части стояли на первой странице книжки. Остальное я разберу уже у своих.

Сухарь из его подсумка я вернул владельцу — сунул в нагрудный карман. Связист всю дорогу косился на выпиравший под мокрой тканью угол и тяжело сглатывал за кляпом.

Колонна лежала в ольшанике. Люди спали сидя, привалившись к стволам, уткнувшись подбородками в грудь, с винтовками между колен. Зыков рассовал их по кочкам, как цыплят по насестам: каждому своё место, каждому свой сектор наблюдения.

До сумерек мы сидели там же. Дозоры дважды слышали собак у дальнего рукава, поэтому костра не разводили и дальше в болото не двигались. Когда между ольхами стемнело, Зыков сменил посты, а я достал бумаги.

Я сидел на плащ-палатке, разложенной на мху, и разбирал добычу. Фонарь, прикрытый ладонью, давал ровно столько света, чтобы разглядеть бумагу. Передо мной снова лежал формуляр, снятый с убитого силезца, а рядом — книжка ефрейтора Кноля.

В книжке шли позывные инженерного канала, номера участков и порядок докладов. На последней странице Кноль карандашом вывел время: двадцать один тридцать. Дежурный должен был вызвать его сегодня вечером.

Рядом Гена разложил добытое связное имущество: катушку с двадцатью метрами чёрного провода, контрольную трубку и две клипсы. Короткого отвода хватало, чтобы подключиться к целой немецкой линии и слушать за кустами, в стороне от места врезки.

Даша подошла, опустилась рядом и протянула руку к немецкой карте, лежавшей под формуляром. Провела пальцем по Кукуевке, по дороге на Красное, задержалась на условных значках у крупных хуторов. Искала место, где могли держать врача или развернуть санитарный пункт. Потом прижала губы, сложила карту и вернула мне.

— Даш, посмотри, пожалуйста, как там Архип. Если не сложно.

Она кивнула и ушла к Архипу. Его уложили на плащ-палатке поверх елового лапника, между двумя толстыми корнями. Я слышал, как Даша развязывает повязку, шуршит марлей, наливает воду в жестянку. Потом донёсся её голос:

— Держи плечо, Костя, — она передвинула его ладонь выше локтя. — Ровно. Теперь свети сюда.

Я подошёл, когда она разворачивала холстину на плече Архипа. Старик сидел, привалившись спиной к ольхе; левая рука, в которую попала пулемётная очередь с дрезины, висела от плеча до локтя куском чужого мяса. Повязка присохла, и Даша отдирала её осторожно, размачивая тёплой водой.

Она отогнула край марли, наклонилась, понюхала. Я видел, как её лицо изменилось.

— Даша? — Архип повернул голову.

— Тише, — Даша продолжила отмачивать присохшую марлю. — Плечом не шевели.

Она стояла над ним, и я ждал. Зыков подошёл ближе, встал у меня за спиной.

— Чё там?

Я обернулся и одним лишь выражением лица показал ему… что там.

— Архип, — Даша прижала чистую марлю к краю раны, не поднимая головы. — У тебя остались одни сутки. Некроз уже начался. Если мы не найдём хирурга, завтра придётся отнимать руку у самого плеча.

— Принято, — Архип здоровой рукой поправил винтовочный ремень на коленях, словно получил обычный приказ.

— Чего? — она выпрямилась и посмотрела на него. — Ты слышал, что я сказала? Сутки! Потом только резать! И никакого обезболивающего не будет, ты это понимаешь? У тебя не будет…

— Понимаю, — Архип прижал затылок к ольхе и закрыл глаза. — Всё понимаю, Даша.

Она перетянула руку свежей марлей, наложила шину — две дощечки, привязанные бечёвкой, и отошла. Лицо у неё было замкнутое, и она ни на кого не смотрела.

Зыков тронул меня за локоть. Я обернулся.

— Пленный, — он кивнул в сторону, где лежал Кноль, — зачем он нам?

— Мы его в болоте подобрали. Он связист и знает порядок докладов, позывные, номера линий и участков.

— Стас, мы и без него всё это теперь знаем. Книжка у тебя есть, а он — лишнее тело, от которого нужно избавиться.

— Обязательно избавимся, — нахмурился я. — Только книжка — это книжка, она не разговаривает и не отвечает на вопросы. А он ответит.

Зыков помолчал, потом посмотрел мне в глаза и провёл большим пальцем поперёк своего горла.

— Он нам не нужен.

— Нужен, — повторил я. — Ты хочешь обсудить моё решение?

— Стас… — протянул было он, но я кивнул в сторону: мол, иди за мной.

Я разложил на плащ-палатке то, что у нас было, и показал ему:

— У Кноля — позывной и порядок докладов. Антось запомнил голоса промерщиков, пока лежал в орешнике. У меня — формуляр с номерами участков. Сведём записи и услышим, кто вызывает Кноля и чего от него ждут.

Зыков посмотрел на всё это, потом на меня. Кивнул.

— Спорить сейчас не стану, — Зыков подобрал ремень автомата и ещё раз покосился на Кноля. — Но если начнёт шуметь…

— Знаю.

Он ушёл, а я сел обратно на плащ-палатку. Кноль лежал неподалёку. Я повернулся к нему, посмотрел на кляп между его зубами и прищурился. Связист пялился на меня, и меня это уже начинало раздражать. Причём именно по этому раздражению я понял, что не нравилось в этой ситуации Зыкову. Он не хотел, чтобы рядом находился враг. Он понимал, скольких мы уже потеряли, и собственноручно удавил бы каждого встречного солдата вражеской армии. Но понимал — любой шум, и сюда придёт целая рота.

Я отвернулся от пленника, опять вытащил книжку позывных и раскрыл на той самой странице с пометкой «вечерний доклад в двадцать один тридцать».

— Сегодня ты должен выйти на связь, — я развернул к Кнолю страницу и прижал пальцем время. — В двадцать один тридцать. Сам ты уже никуда не выйдешь. Значит, там узнают, что ты пропал. Или подумают, что ты просто задержался. Но при любом раскладе поймут, что с тобой что-то не так, и начнут искать.

Он кивнул один раз.

— Поможешь — уйдёшь отсюда на своих ногах, — я присел перед ним и положил «Вальтер» на колено, стволом к его ступням. — Соврёшь или крикнешь — останешься в этом ольшанике. Ходить после этого уже не сможешь.

Он замычал сквозь кляп и несколько раз опустил взгляд на часы, застёгнутые поверх моего рукава. Когда я накрыл циферблат ладонью, Кноль качнул головой и снова уставился на стрелки.

— Время доклада, — я развернул запястье к свету. — Двадцать один тридцать. Они ждут.

Кноль коротко кивнул.

Я выпрямился, посмотрел на часы. Стрелки показывали десять минут десятого. До доклада оставалось двадцать минут.

Рядом тихо опустился на колени Гена.

— Линию мы оставили целой, — Гена положил на мох контрольную трубку и развёл клипсы пальцами. — Она проходит за тем орешником, вдоль дальнего края ольшаника. Кинем короткий отвод за кусты. Кноль передаст вечерний доклад, а мы услышим обе стороны.

— Двадцати метров хватит? — я провёл взглядом от катушки к ближайшей полосе орешника.

— До дальнего куста — семнадцать. Ещё три останутся на соединение, — Гена прижал провод к земле ладонью, уже выбирая ход под корнями. — Управлюсь за три минуты.

Я посмотрел на Кноля. Он часто кивал, втянув голову в плечи, и всё косился на книжку у меня в руке.

— Врезаем, — я повернулся к Фролу, и старик сразу размотал катушку.

Гена пополз к немецкой линии, укладывая чёрный провод под корни и прижимая сверху мокрой травой. Фрол отпускал витки по одному, не позволяя им цепляться за сучья. Через три минуты Гена вернулся, снял с пальцев грязь и подсоединил контрольную трубку к нашему концу.

— Обе жилы взял клипсами, изоляцию почти не тронул, — Гена протянул мне контрольную трубку. — Приёмник держишь у уха. Когда Кноль заговорит, поднесёшь микрофон к его рту. Если патруль пойдёт по проводу, место врезки увидит только в упор.

Сначала в наушнике шуршала вода. Гена повернул контактный винт, прижал клипсу, и треск стал ровнее.

До половины десятого мы просидели возле трубки. Кноль смотрел на стрелки моих часов, Гена держал ладонь на контакте, а Фрол следил за чёрным проводом, уходившим под кусты. В назначенную минуту линия щёлкнула. Дежурный выждал ещё три минуты и вызвал связиста.

Голос держался спокойно, хотя доклад уже запаздывал.

— Кноль, участок и состояние линии. Причина задержки. Приём.

Я вынул кляп. Гена приставил ствол МП-40 Кнолю под рёбра, а я прижал приёмник к уху и развернул пластину микрофона к его губам. Связист облизнул разбитую губу, втянул воздух и посмотрел на меня.

— Номер участка, состояние, вода задержала обход, контрольное слово, — выдохнул он по-немецки, отделяя каждую часть короткой паузой.

Я раскрыл книжку на нужной странице и прижал ногтем строку с номером.

— Читай ровно то, что здесь. После каждого слова я слушаю дежурного. Попробуешь предупредить — Гена нажмёт раньше, чем договоришь.

Кноль подался к трубке всем корпусом, но Гена прижал его плечом к ольхе. Я поднёс микрофон ближе; металлический край стукнул пленного по зубам.

— Участок семнадцать. Линия исправна до северной оконечности. Обход задержан глубокой водой. Контрольное слово… — он назвал короткое слово из шести букв и перевёл дыхание. — Приём.

В наушнике прошёл треск. Дежурный повторил номер участка, сверил контрольное слово и только потом бросил:

— Принято. Заканчивай проверку натяжения. Навстречу тебе для ревизии линии вышел комендантский патруль. Доложишь им повреждения на месте.

Кноль закрыл глаза. Гена сильнее упёр ствол ему в бок, а я уже хотел приказать оборвать соединение, когда дежурный добавил:

— И поторапливайся. Завтра в шесть ноль-ноль начинается общая зачистка квадрата. К этому часу все инженерные линии должны работать.

«Твою мать…»