Кузьмин умер на рассвете.

Костя вынес из сруба жестянку с тёмной водой, выплеснул под корни и вернулся с чистой. В дверях остановился, прижав кружку к груди. По тому, как он смотрел мимо меня, я всё понял раньше, чем Даша убрала руки с шеи Кузьмина.

Она сидела у нар на коленях. Всю ночь меняла мокрые тряпки, поила его с ложки, растирала ступни. Ерёмин лежал в соседнем срубе под шинелью; теперь рядом с ним появлялось второе место.

Опять.

Даша накрыла Кузьмина до подбородка, потом до лица. Поднялась не сразу: сначала упёрлась ладонями в край нар, словно ждала, что ноги вспомнят, как держать тело.

Я вышел к порогу и сел на нижнее бревно. Лазарет был её. Последнее слово там тоже её. А мне оставалось ждать, пока она сама переступит через порог.

Николай всплыл в памяти без приглашения: мокрая гимнастёрка, грудь под повязкой, Дашины пальцы, которые всё время искали пульс. Что между ними было, я так и не узнал. Знал другое: после него она перестала обещать людям жизнь. Теперь даже это не помогало.

Даша вышла через минуту. В одной руке держала тряпицу, другой тёрла ладонь о подол. Ярко, зло, до красноты, будто кровь можно было снять вместе с кожей.

— Ушёл, — она остановилась у косяка, продолжая тереть большой палец. — Под утро дыхание стало реже. Потом захрипел и всё.

Я поднялся, взял чистый край тряпицы и накрыл им её пальцы. Даша дёрнула руку на себя, но я удержал ткань, саму руку не сжимая.

— Ты довела его сюда живым, — я кивнул на сруб. — Согрела. Напоила. Всю ночь держала дыхание. Больше у нас были кипяток, тряпки и две руки. Ты использовала всё.

— Если бы мы вернулись на день раньше, — Даша вырвала тряпицу и скомкала её в кулаке. — Если бы я раньше промыла, раньше сбила жар… Он бы выжил, Стас.

— У него болезнь уже съела всё, чем человек держится за жизнь. Ты видела, каким он был лёгким.

— Видела! — она ткнула скомканной тряпкой мне в грудь и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. — Я ещё Ерёмина видела. На русле. Один вдох, потом пусто. Я держала ему челюсть, Костя держал голову, а ты стоял и считал!

За её спиной Костя опустил глаза в кружку. Вода дрожала в ней мелкими кругами.

— Потому что кто-то должен был считать, — я забрал у него кружку и поставил на землю. — И кто-то должен был остановить колонну ровно настолько, чтобы живые дошли до этих нар.

— Живые? — Даша провела запястьем по щеке, размазав мокрый след. — Воронов получил твой последний порошок и умер. Гаврилова тащили через чащу, пока Костя не понял, что несёт мёртвого. Прохор остался на скате. Ерёмин перестал дышать у старого русла. Кузьмин умер здесь, в тепле. Сколько ещё должно умереть твоих бойцов, чтобы ты понял: следующим можешь быть ты?

Она смотрела уже не на меня — слушала хрип, который поднимался у меня в груди на каждом глубоком вдохе.

— Иди приляг, Даш, — я поднял кружку и протянул Косте. — Хотя бы час. Кузьмину ты уже ничего не должна. Остальным нужна с руками, которые слушаются.

— Ты мне это предлагаешь? — Даша сжала кулаки, и мокрая тряпица снова потемнела между пальцев. — Ты себя видел?

— Каждое утро. Зрелище дрянь.

У неё дёрнулся угол рта — только не в улыбке. Злость на секунду споткнулась, потом вернулась.

— Ещё раз полезешь один в воду, я тебя свяжу. Сама. К этим нарам.

— Верёвки Фролу покажешь. Он плохой узел не примет.

Даша выдохнула сквозь зубы, развернулась и пошла к роднику. Шагала быстро, наступая на корни так, будто каждый был виноват отдельно.

Я удерживать её не стал. Злость на командира — топливо расходное, горит быстро. Злость на себя — другая порода: тлеет долго и жжёт изнутри. Даша уже дошла до неё. Теперь оставалось пережить дым.

Хомутов сидел у порога и слышал всё. Голову не поднимал, но я видел по его кулакам, как он злился. Понятное дело, что не на меня, а на жизнь и на то, что происходило вокруг.

* * *

Я обошёл нижний край острова, проверил подход со стороны старого русла и возвращался по камышу, когда сигнальная верёвка дёрнулась. Три коротких рывка, пауза, один длинный.

Петя увидел что-то с сосны.

Я прибавил шагу и вылез к сходне мокрый по грудь. Петя уже стоял у дерева. Кот торчал у него за пазухой — уши да рыжая макушка. Мальчишка одной рукой прижимал Мурзика, другой держал верёвку; костяшки побелели.

— Докладывай, — я стряхнул воду с рукавов и посмотрел туда, куда он всё время косился.

— Юго-восток, за грядой. Два столба дыма, между ними шагов триста, если по той стороне считать. Первый чёрный, жирный. Второй серее и его ветром тянет к северу. Птицы поднялись над обоими, потом ушли к нам. Огня с моей сосны не видно. Выстрелов тоже не слышал.

— Ветер давно повернул?

Петя отпустил верёвку, поднял мокрый палец и сверился с верхушками камыша.

— Когда полез, дул от нас. Пока сидел, пошёл сбоку, от Кукуевки к Чёрной топи. Столбы сначала стояли прямо.

Не дымовая точка из мокрого лапника. Та дала бы один низкий столб и расползлась бы над кустами. Здесь горело что-то большое. Или сразу два больших очага.

— Чук! — я снял ремень автомата с плеча и отдал подбежавшему пацану. — Нижнюю ветку держи. Если нога поедет — толкаешь меня к стволу, а не вниз.

Сосна рядом с Петиной была ниже и сучковатее. Я поднялся только до первого просвета. Хватило. Поверх камышей, за тёмной гривой, ворочались два столба: левый густой, почти чёрный, правый растрёпанный ветром. Между ними вспыхивало красное, исчезало и появлялось снова.

Кукуевка горела. Или то, что стояло на её месте.

На спуске правая нога сорвалась с мокрого сучка. Чук удержал ветку, я прижался грудью к стволу и содрал ладонь о кору. До земли оставалось меньше человеческого роста, а сердце уже било так, будто я снова пробежал четыреста шагов от разъезда.

Я сел на корень, переждал, пока стук перестал отдавать в глазах, и только потом поднялся.

Тарасов два дня назад ставил ложный лагерь восточнее деревни — костры по мокрому лапнику, следы, гильзы. Вчера от еловой кочки снова ушёл туда с Гринем и Славой: проверить, приняла ли немецкая цепь приманку, погасить дымовые точки и вернуться северным рукавом. К темноте их ждали. К рассвету всё ещё ждали.

Если немцы подожгли ложный лагерь — одно дело. Если дошли до деревни — другое, и похуже.

Я пошёл к среднему срубу. Зыков уже стоял у входа, слышал Петин доклад. За его плечом, из темноты, выглянул Фрол.

— Полный сбор, — я вернул автомат на плечо и показал на срубы. — Всё, что успели разложить, — на плечи. Через двадцать минут здесь остаются пустые нары. Уходим длинной ниткой, через рукав, на ольшаник у Чёрной топи.

Зыков снял часы, проверил стрелку и застегнул ремешок поверх мокрого рукава.

— Двадцать минут. Тарасова ждём до последней.

— До двадцатой. Потом ведёшь людей.

Старшина принял это коротким кивком и сразу пошёл к первому срубу, поднимая людей по именам.

Я вошёл в сруб. Даша уже была там: стояла на коленях у нар Кузьмина, укрывала его с головой. Лицо у неё было всё таким же бледным, но руки работали отдельно от головы. Она складывала бинты, склянки, остатки марли, йод… всё это летело в мешок.

Я остановился у края нар.

— Даш. Мы оставляем Кузьмина.

Она выпрямилась, лицо побагровело, и следующие слова она выплюнула:

— Оставляешь! Не мы, а ты!

— Даша, послушай, я хочу его похоронить, но если мы начнём рыть… мы просто не успеем! Немец идёт, понимаешь⁈

— Стас… — зло прорычала она.

— Даша, услышь меня: Кузьмин мёртв, а остальные — нет!

Она смотрела на меня секунду, может, две. Потом отвернулась, накинула на Кузьмина лапник и сказала:

— Оружие забери, оно у него в ногах.

Под шинелью, в ногах покойного, лежал МП-40. Я вытащил его, проверил затвор, сунул за спину. Патроны в подсумке на поясе тоже забрал. Всё, что могло стрелять, уходило с нами. Ящики, лопаты и тяжёлый инструмент так и лежали в крайнем срубе, ремни на них даже не успели распустить. Зыков велел после выхода забить дверь жердью и набросать на сходню лапник. Вернёмся — заберём. Придут немцы раньше — получат железо, а не людей.

Хомутов встал сам. Я дал ему жердь и предупредил, что будет идти в голове колонны, с Архипом. Вопросов ко мне не было. Сам же Архип сидел у стены сруба, привалившись здоровым плечом. Левая рука висела, перетянутая ремнём. Он держался, но я видел, как он дышит — коротко, через раз, будто экономил воздух. Он не ждал, что его понесут. Он ждал, что ему дадут винтовку.

— Архип, ты будешь в голове колонны вместе с Хомутовым.

Старик кивнул. Встал. Правая рука взяла винтовку, левую он прижал к боку и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Кота сунули Пете за пазуху в последнюю минуту. Мальчишка сопротивлялся — я видел, как он открыл рот, чтобы спорить, но Даша посмотрела на него так, что рот закрылся сам. Она запихнула Мурзика ему под телогрейку, притянула края и сказала:

— Держи и не выпускай его!

— Я могу нести ящик! — Петя попробовал ещё раз.

— Ящик несёт Чук, а ты несёшь кота. — Я ткнул пальцем в его грудь, туда, где шевельнулся Мурзик. — Это приказ!

Петька сглотнул, кивнул и прижал кота крепче. Рыжая морда скрылась под курткой.

Зыков стоял у сходни с часами в руке. Часы были трофейные, с треснувшим стеклом, но шли точно. Стрелка ползла к одиннадцатой минуте.

— Одиннадцать минут, — Зыков закрыл крышку часов большим пальцем. — Все на ногах. Мешки затянуты. Кузьмин в среднем срубе, Ерёмин в соседнем; обоих накрыли лапником. Инструмент заперли в крайнем.

Я посмотрел на воду за сходней. Камыш стоял неподвижно.

— Тарасов?

— Пока пусто, — старшина убрал часы за пазуху и поднял руку, готовясь двинуть колонну. — До двадцатой ещё девять минут.

— Людей выводи сейчас. Эти девять минут ждём уже на воде.

И в эту секунду камыш у дальнего края разлетелся в стороны. Тарасов вынырнул по грудь из воды и пошёл к сходне, высоко поднимая колени. Лицо, руки, шинель — всё покрывала чёрная жирная сажа. Пистолет он держал стволом вниз, магазин — в другой руке.

— Мои двое налетели на дозор, — прохрипел он ещё в воде и попытался вставить магазин. Пальцы скользили по металлу. — Собака и двое немцев. Стреляли.

Я шагнул со сходни, поймал его за локоть и помог выбраться. Тарасов опустился на колено, вставил магазин со второго раза и передёрнул затвор. Потом вытащил обратно, посмотрел на верхний патрон и только тогда сунул пистолет за пазуху.

— По порядку, — я развернул его лицом к юго-востоку. — Где лагерь, где немцы, где твои?

Тарасов провёл чёрной ладонью по рту. На губах осталась ещё одна полоса сажи.

— К рассвету вышли к лагерю с севера. Мокрый лапник ещё тлел под золой. Немцы пришли с деревенской стороны, прошли по нашему отводу и остановились возле гильз. Значит, след приняли. Мы лежали за дымовой кучей и ждали, пока уйдут.

Он втянул воздух, закашлялся и сплюнул чёрную слюну в мох.

— Потом с востока вышел дозор. Собака на коротком, двое следом. Ветер повернул — она сразу потянула к нам. Гринь снял её первым выстрелом. Слава ударил по ближнему немцу. Второй лёг за пнём и начал обходить. Я попал ему в бок, только он всё равно ушёл к деревне.

— Гриня видел последним где? — Зыков присел рядом и расстегнул Тарасову ворот, освобождая горло.

— У восточной канавы. Он сделал как условились: после стрельбы потянул след обратно к пустому лагерю. Слава был левее, за дымом. Он ответил мне один раз и пропал в кустах.

— Откуда копоть?

Тарасов показал рукой на два дымных столба за грядой. С пальцев посыпались чёрные хлопья.

— Назад через середину лагеря полз. Там лапник прогорел сверху, а внутри жар держался. Немцы к дыму не полезли. Я курткой закрылся и прошёл до воды. Дальше рукавом сюда.

Значит, Кукуевка могла гореть сама по себе, а могла гореть вместе с нашим ложным лагерем. Одного с сосны не разберёшь. Зато выстрелы теперь слышало полболота. Загонщиков, шедших по кольям, этот звук поворачивал точнее любой разметки.

— Второй немец ранен, но на ногах, — я посмотрел на Зыкова. — Дойдёт до своих — даст направление и число стрелявших. Гринь ведёт их к лагерю. Слава идёт отдельным следом. Оба живы на момент разрыва.

Тарасов поднял голову. Белки глаз на закопчённом лице казались слишком светлыми.

— Живы. Я их бросил по приказу, Стас. Мы сами договорились: один уходит предупреждать.

— Принято, — я подал ему руку и поднял с колена. — Теперь предупреждение доведено.

Люди стояли и слушали. Все: Зыков у сходни, Даша с мешком, Фрол с пустым подрывным мешком, Архип у стены, Хомутов с жердью. Слушали и ждали, что я скажу.

Тарасову требовались место в строю и работа для рук. Разбор дожидался ольшаника.

— В хвост колонны, — я указал на оставленные у сходни ведро и охапку лапника. — Заметаешь след: лапником и водой. Шаг в шаг за последним. Ни следа, ни ветки сломанной. Понял?

Тарасов посмотрел на людей, потом на ведро. Капитан, в хвосте, заметает за бойцами. Злость прошла по скулам и ушла внутрь.

— Понял, — он сунул пистолет за пазуху, подхватил ведро и пошёл к концу строя.

Зыков двинул колонну. Архип и Хомутов — первыми, на жердях, шагая по кочкам. За ними — Даша с мешком, Костя с санитарной сумкой. Потом — Фрол, Гена, кочегар. Чук — с ящиком. Петька — с котом. Замыкал — Тарасов, с охапкой лапника в одной руке и пустым ведром в другой. Он лил воду на след и заметал ветками, шаг в шаг, как я велел. Получалось у него зло, грубо, но получалось.

* * *

Собаки пошли с юга, когда колонна была на полпути к рукаву. Первый лай пришёл с гривы — ровный, с одинаковыми паузами. Второй отозвался правее, дальше от кольев.

Антось остановился посреди воды и поднял два пальца.

— Две цепи, командир. У каждой своя собака. На поводках идут, люди ведут. Слышишь, голос ровный? Сами след не тянут, сектор проверяют.

Он облизнул палец, поднял над камышом и подождал. Верхушки осоки клонились от юга к старым выработкам.

— Ветер им в спину. От гривы сюда и дальше, к карьеру.

Значит, собаки нас ещё не вели. Людей вёл звук выстрелов у ложного лагеря. Одна цепь шла по гриве, вторая забирала правее, чтобы перехватить тех, кто рванёт от первой. Они двигались по суше и держали между собой расстояние. Мы тащили Архипа, Хомутова, мешки и медицинскую сумку по воде.

До ольшаника оставалось версты три. Немцам — полторы, может, меньше.

На рукаве они найдут место, где в воду вошла целая колонна. Тарасов заметал подход, лил воду на отпечатки, но двадцать человек всё равно оставляют больше, чем следы: срезанный камыш, грязь на корнях, сорванную ряску. Проводник сложит это без всякой собаки.

Надо было дать ему другой ответ. Три человека отделились от большой группы после стрельбы, ушли по сухому и растеряли на бегу всё, что говорит о раненых и оружии. След — к старому торфяному карьеру, который на немецкой карте обозначен как суша.

Кровавая ветошь здесь нужна не как дорога для собаки. Как подтверждение для человека, который уже выбрал дорогу глазами.

Я догнал Зыкова у первых ольх. Старшина шёл рядом с Архипом, придерживая его под здоровый локоть.

— Ведёшь колонну длинной ниткой до ольшаника, — я показал на дальний рукав. — Тарасов продолжает закрывать общий след. На первой воде уходите левее и ждёте до темноты. Дальше — на запасную кочку по твоему решению.

Зыков проследил за моей рукой, потом посмотрел на гриву, где снова подала голос первая собака.

— А ты?

— Оставлю им троих. Следы, кровь, железо. Поведём к резаному торфу.

— С твоими лёгкими?

Я хотел ответить, но кашель решил за меня. Пришлось отвернуться в рукав и выпустить три сухих толчка, один за другим. Гена уже оказался рядом; снял с моего плеча МП-40 и перекинул себе за спину.

— С моими ногами, — я вытер рот. — Мешок несёт Гена. Ловушку ставит Фрол. Я веду по зарубкам Язэпа и возвращаю нас другим ходом.

Зыков подержал мой взгляд, потом переставил руку на жерди Архипа.

— До темноты.

— До темноты.

Он двинул носилки дальше и уже на ходу поднял кулак, подгоняя колонну без голоса.

— Гена, Фрол, — я дождался, пока они подойдут. — Со мной.

* * *

Мешок с окровавленной ветошью Гена нёс на плече, прижав к боку. Бинты, марля и тампоны успели пропитаться кровью, гноем, болотной водой. Сладковатый дух шёл сквозь ткань; на каждом вдохе у меня сводило горло и поднимался кашель. Собака подаст голос, только оказавшись рядом. До этого мешок должен убедить проводника, что он читает след правильно.

Фрол нёс моток проволоки и подсумок с последней немецкой М-24. МП-40 он забрал у Гены, чтобы связисту остались свободны обе руки.

Мы вышли на кромку старого торфяного карьера втроём, оставляя три разные пары следов. Гена ставил сапог тяжело, с разворотом носка. Фрол шёл мельче и временами шаркал подошвой. Я ломал сухие ветки на высоте плеча и сдвигал жердью мох, словно мы тащили раненого.

Кромкой служила узкая полоса твёрдой земли, где корни ольхи сплелись в настил. Слева стояла чёрная вода с ряской. Справа начинался залитый карьер: кусты, гладкий сфагнум, резаный торф под водой. На каждом третьем стволе белели три косых зарубки Язэпа.

— Сто, — я коснулся первой зарубки. — Сто десять. Сто двадцать.

Фрол повторял цифры одними губами и поглядывал назад, запоминая обратный ход. Гена ставил мешок на каждой сухой кочке, оставляя на мху мокрый прямоугольник.

Кромка держала только по зарубкам. Шаг влево — вода. Три шага вправо — торф уже по пояс. Человек с картой выберет эту полосу сам: она выглядит дорогой даже для того, кто видит её впервые.

Первый предмет Гена оставил у зарубки — трофейный немецкий котелок с отогнутым краем. Поставил на бок, чтобы серый металл блеснул между корнями. Через пятьдесят шагов зацепил за ольховый сук портянку: не развесил аккуратно, а протянул сквозь развилку, будто ткань вырвало из сапога на бегу. Обломок приклада лёг дальше, в свежую грязь, рядом с глубоким отпечатком колена.

За такой цепочкой идёт человек. Котелок доказывает, что впереди военные. Портянка — что один ранен или разут. Приклад — что группа бросает оружие и торопится. Собака возле каждой вещи подаст голос и добавит проводнику уверенности.

Ветер дул нам в спину, от гривы к выработкам. На последних ста шагах Гена развязал мешок и протянул его по мху. Тёмная влага осталась на траве узкой полосой и ушла дальше по кромке, туда, куда уже показывали сапоги, сломанные ветки и брошенное железо.

В узком месте кромка сжималась до одного шага. Слева вода подходила к самым корням, справа под гладким мхом начинался резаный торф.

— Здесь, — я провёл жердью поперёк прохода. — Передний уже увидит приклад и будет смотреть дальше, не под ноги.

Фрол опустился на колени и достал немецкую М-24 — последнюю «колотушку» из трофейного запаса. Головку спрятал у самой воды, рукоять закрепил между корнями. Проволоку вывел поперёк кромки и связал со штатным вытяжным шнуром. Работал медленно, проверяя каждое движение пальцами.

— Сразу не рванёт, — он прикрыл проволоку сухой травой и показал четыре пальца. — Зацепят, пройдут ещё два-три шага. Потом лягут где придётся.

— Нам и нужен второй шаг, — я посмотрел на гладкий мох справа. — Там опора уже кончается.

Фрол потянул проволоку до первого натяжения, отпустил и ещё раз провёл ладонью над травой. С высоты человеческого роста она исчезала.

Ещё через двести шагов за спиной подала голос первая собака. Гена вынул из мешка горсть бинтов. Один зацепил за куст, второй вдавил каблуком в грязь, третий оставил у воды так, чтобы край ткани шевелился от ряби. Остальное поволок дальше, к развилке.

Там Фрол вышел вперёд. Он уже запомнил обратный ход и теперь ставил ногу на корни, которых я в тумане почти не различал. Мы сошли с кромки вправо, прошли по воде до двух старых ольх и только за ними повернули назад, к полосе кустарника. Гена дважды остановился и закрыл ряской места, где сапоги вышли из воды.

Позицию нашли шагах в девяноста от кромки, за разливом и поваленной ольхой. Между нами и ложным следом лежала вода. Ветер продолжал дуть от немцев к карьеру, унося наш запах вдоль оставленной дорожки.

Я опустился за ствол, положил вальтер на мокрую кору и дождался, пока вдохи стали тише.

Нужно было увидеть одно: проводник принял вещи за след людей и повёл первую цепь на узкую кромку.

После этого — уходить.

Лай приближался вместе с голосами. Собака держала ровный ритм, а люди за ней перекликались коротко, через равные промежутки. Цепь проверяла гриву, сохраняя строй.

У первой зарубки что-то звякнуло.

В просвете между ольхами показался солдат с шестом. Он увидел котелок раньше собаки, поднял руку и остановил тех, кто шёл сзади. Проводник подвёл овчарку к металлу. Та обнюхала край, один раз гавкнула и потянулась дальше — туда, где на мху темнели три пары сапог.

Человек выбрал направление. Собака только подтвердила.

Они задержались у портянки. Передовой снял её с сучка штыком, показал проводнику, потом бросил обратно. У обломка приклада вся группа сбилась плотнее: один присел над отпечатком колена, второй прощупал шестом воду справа и нашёл дно.

С дальней стороны, за карьером, отозвалась вторая собака. Голос шёл правее, по сухой полосе, и понемногу удалялся от первой. Вторая цепь обходила выработки сбоку.

— Пошли, — Фрол шевельнул губами возле моего уха. — Эти уже взяли кромку.

Я поднял ладонь. Ещё несколько секунд. Мне требовалось увидеть, что передовой прошёл место, откуда мог свернуть обратно на гриву.

Он прошёл.

Проводник держал овчарку на коротком поводке. За ним двигался солдат с винтовкой, ещё один — с шестом. Дальше между кустами проступали каски. Гораздо больше четырёх.

Передовой заметил окровавленный бинт у воды и шагнул к нему. Сапог задел проволоку. Она натянулась, сухо звякнула о корень и исчезла в траве.

Немец остановился. Посмотрел под ноги. Успел крикнуть и сделать два шага назад, к проводнику.

М-24 рванула у самой воды.

Чёрная жижа поднялась стеной, ударила по ольхам и людям. Переднего развернуло боком; правая голень сложилась, и он рухнул за край кромки. Один сапог остался на корнях, второй вместе с ногой ушёл в резаный торф.

Солдат с винтовкой бросился к нему, лёг животом на мох и схватил за ремень. Кромка под локтями поползла. Раненый забился, вцепился в чужой рукав и потянул спасавшего следом.

Проводник отшатнулся, натянул поводок. Овчарка захрипела, завертелась на месте и начала лаять уже без пауз. Тот, кто нёс шест, упёр его поперёк кромки и подал раненому конец. Шест вошёл в торф на локоть, качнулся и застрял.

Цепь встала.

За передовой группой двигались тени. Немцы вытаскивали верёвки, передавали их над головами, звали сапёров и ещё людей с шестами. На узкую полосу напирали сзади, а развернуться там можно было только по одному.

Я опустил ладонь.

Фрол пошёл первым, точно по своим отметкам. Я за ним. Гена задержался на секунду, посмотрел, не поднял ли кто голову после взрыва, и вошёл в воду последним.

Мы пересекли разлив низом. Вода дошла до пояса, холодом стиснула живот. На другом берегу дыхание снова сорвалось: вместо вдоха вышел сухой хрип, потом кашель. Гена взял меня за ремень на спине и протащил через две кочки, пока ноги не нашли корни.

Первая цепь осталась у взрыва. Мы купили колонне час, если немцы станут вытаскивать своего, и меньше, если обойдут.

Справа снова залаяла вторая собака.

Ближе.

Фрол остановился и повернул голову. Над сухой полосой вспорхнула болотная птица, ударила крыльями по веткам и ушла к воде. Сверху посыпалась хвоя.

Мы замерли под ольхами.

Ветер клонил сосновые лапы к северу. Одна ветка качнулась в другую сторону и застыла. Между хвоей проступило плечо, потом край каски. На уровне лица коротко блеснул металл.

Наблюдатель второй цепи сидел на сосне и смотрел прямо на наш выход из воды.

«Немец».