В кабинете меня, кажется, полностью захватил адреналин. Кашель ушёл, чувство, будто я горю, — тоже. Я даже не обращал внимания на запахи, просто… мысленно считал про себя, когда мне достать нож, а когда — пистолет. И наконец я увидел его. Шварца.

Он сидел за столом и… если честно, я представлял себе его совершенно иначе. Высокий мужик, с идеальной солдатской выправкой, СС и всё такое.

В жизни он был другим. Плотный мужик, явно жилистый, лет сорока пяти, не больше. Причём было ощущение, что его волосы были крашеными, но это лишь ощущение — уж больно «плотным» был чёрный цвет волос.

Лицо у него было грузное, с выдвинутой нижней челюстью, нос с горбинкой, а на левой щеке — рыхлый, бугристый след от ожога, стягивающий кожу к виску. Одет он был в обычную полевую форму без знаков различия, воротник был расстёгнут, тёмный галстук ослаблен.

Краузе стоял у окна, прижавшись спиной к стене, и явно боялся даже пошевелиться. Пальцы его левой руки мелко подрагивали, скрючившись на бедре.

Справа от двери была ещё одна, распахнутая настежь. За ней, в узкой аппаратной, сидел радист. Очки в тонкой металлической оправе, шрам на подбородке — всё как описывал Краузе. На шее болтались наушники, перед руками лежал раскрытый блокнот, а в руке был карандаш.

— Не стой, — буркнул высокий охранник, успевший вернуться в коридор после того, как провёл Краузе, подтолкнул меня внутрь и закрыл за собой дверь. Сам он в кабинет не вошёл.

В кабинете звучал только настенный маятник…

Тик-так, тик-так.

И именно этот равномерный звук действовал на нервы… я боялся сорваться… ведь можно было просто всех их убить… и всё…

«Твою мать… — пронеслось в моей голове. — Ну давай, сволочь, говори, что тебе от меня надо?»

Наконец Шварц поднял голову от бумаг. Взгляд его прошёл по моей перевязанной руке, затем по кителю обер-ефрейтора, по лицу, и…

«Ха!»

Пока он разглядывал меня, выражение лица оставалось строгим… я не знал, как описать это по-другому. Но когда он увидел мою мимику, явную усталость, его физиономия разгладилась. Он не почувствовал от меня никакой угрозы, он просто понял, что я один из своих.

— Садитесь, обер-ефрейтор, — произнёс Шварц по-немецки, после чего опустил голову и начал что-то писать в журнале. — Краузе, почему линия седьмого поста молчит? Вы приехали с докладом, но я не получил сводки в восемь ноль-ноль. Или вы думаете, мне нужна тишина от вас?

«Получается, Краузе всё это время… молчал? Или нет?»

Краузе открыл рот, и я понял, что всё это время из него просто выдирали слова «клещами». Но никакого звука не последовало. Гортань свело спазмом, он лишь беззвучно шевельнул губами.

Шварц постучал карандашом по столу и перевёл взгляд на меня.

— А вы, обер-ефрейтор? Были на седьмом посту?

Я опирался здоровой рукой о край стола, но не сидел. Отвечать нельзя было: чем дольше я говорил, тем скорее он услышал бы акцент.

— Келлер, возьмите у обер-лейтенанта маршрутный лист, — распорядился Шварц. — Начнём с того, что у него есть на бумаге.

Радист поднялся из-за стола, снял наушники и положил их рядом с передатчиком. Вышел из аппаратной и направился к Краузе, но я стоял у него на пути.

— Отойдите в сторону, пожалуйста.

Он шёл прямо на меня, протянув руку к планшетке Краузе.

Окно для атаки было идеальным. Шварц смотрел на Краузе, Краузе уставился в пол, Келлер смотрел мимо меня.

Я не стал доставать пистолет в первую очередь, ибо это движение было бы слишком заметным. Я просто перенёс вес на правую ногу, развернул корпус и ударил Келлера ребром ладони по горлу. Удар пришёлся точно в щитовидный хрящ. Радист захрипел, хватаясь руками за шею, глаза мгновенно покраснели и налились слезами. Я подхватил его падающее тело левой — той самой, «больной» — рукой, а правой уже выхватил из-за ремня «Вальтер» и упёр ствол Келлеру под лопатку, разворачивая его лицом к Шварцу.

— Тихо, — прошипел я на немецком. — Издашь звук — умрёшь.

Келлер задыхался, слюна потекла по подбородку. Я удерживал его, как щит, прикрываясь его телом от возможного броска Шварца.

Шварц дёрнулся в кресле. Его правая рука скользнула под стол.

— Убери руку, — я навёл «Вальтер» на него поверх плеча Келлера. — Или твой радист получит пулю в позвоночник, а ты — в лицо. У меня нет времени на переговоры, Шварц.

Рука под столом замерла, и Шварц просто молча смотрел на меня. В его лице не было никакой паники… эта сволочь явно просто оценивала ситуацию.

Однако что он мог сделать? Между нами три метра, я успевал выстрелить первым. Он бы даже не успел спрятаться под столом — моя пуля уже убила бы его.

— Ладно, — он вернул руки на стол, сцепил их в замок. — Кто ты?

Голос у него был предельно спокойный, но он всё равно паниковал. Чуть-чуть. Это было заметно по тому, как натянулась кожа на висках.

— Ковальчик, — ответил я. — Тот самый, кого ты ищешь в болотах.

Шварц не изменился в лице. Но пальцы в замке чуть разжались. Имя значило для него многое. Он уже выстроил психологический портрет, тактический профиль, а теперь этот профиль стоял перед ним с оружием.

— Призрак, — произнёс он с коротким, отрывистым выдохом. — Ты смеешь соваться сюда? В комендатуру? Вы, русские, совсем бессмертные? Ты хоть понимаешь, где ты находишься?

— Серая папка, журнал или что это, — я кивнул на стол. — С чёрной полосой. Двигай сюда.

— Ты не выйдешь из здания, — Шварц медленно покачал головой. — Внизу дежурный, у лестницы мои люди. Твоя выходка закончится в тот момент, когда ты шагнёшь за порог этой комнаты.

— Папку! — я сильнее вдавил ствол в спину Келлера, а левой рукой сжал его горло.

Прошло всего пять секунд. Радист пискнул и обмяк, повиснув на моей руке.

Шварц медленно, демонстративно развёл руки в разные стороны. Потом одной рукой подвинул серый картонный скоросшиватель к краю.

Я оттолкнул Келлера в сторону. Радист рухнул на пол, без сознания. Я сделал два шага вперёд, подхватил папку левой рукой и, не убирая пистолет, раскрыл её на краю стола Шварца.

Там были карта, аэрофотосъёмка болот с нанесённой сеткой квадратов, линии и маршруты патрулей. А ещё — позывной контрольного отдела И-3, обведённый кружком. А в середине скоросшивателя лежал сложенный лист.

Его я… разворачивал очень неумело. Нужны были две руки, но нужно было ещё и держать этого ублюдка на прицеле…

В общем, через полминуты я улыбнулся. Это был лист с приказом: «Авиационная обработка сектора К-41».

— Краузе! — я говорил спокойно, но что-то в моём тоне заставило немца дёрнуться. — Возьми шнур от шторы и привяжи его левую руку к подлокотнику. Правую прижми к столу. Да посильнее.

Краузе посмотрел на Шварца. На лице офицера читалась полная прострация. Он был раздавлен.

— Двигайся! — я направил пистолет на Краузе.

Краузе суетливо бросился к окну, сдёрнул тяжёлый шторный шнур с кисточкой, подбежал к Шварцу и, заикаясь от страха, привязал его левое запястье к подлокотнику массивного кресла. Правую руку прижал к столу обеими ладонями. Шварц не сопротивлялся, не отрывая от меня взгляда.

— Ты совершаешь ошибку, Ковальчик, — сказал Шварц, пока Краузе возился с узлами. — Ты думаешь, что, уничтожив бумаги, остановишь операцию? Патрули уже вышли. Через шесть дней авиация поднимется по первому сигналу.

— Не поднимется, если ты сейчас прикажешь отменить.

Шварц скривил губы.

— Ты не понимаешь, как работает система.

— Я понимаю, что радиограмма требует твоей подписи, суточной таблицы и контрольной группы из приказа. А после её должны подтвердить по телефону. Всё это сейчас здесь.

Шварц промолчал.

Я толкнул Келлера носком сапога. Радист застонал и начал приходить в себя.

— Келлер, ключ от железного ящика.

Он кивнул на правый карман кителя Шварца. Я заставил Краузе удерживать его запястье на столе, сам забрал ключ и вошёл в аппаратную. Железный ящик стоял в углу. Внутри лежали суточная таблица, шифровальные блокноты и чистые бланки с номерными корешками.

Я вернулся, положил перед Шварцем бланк и раскрыл приказ на нужной странице.

— Пиши отмену и подписывай.

Шварц взял карандаш, но несколько секунд не писал.

— Мне нужна отмена, а не твой труп, — сказал я. — Не заставляй меня менять порядок.

Он понял. Заполнил бланк, вписал контрольную группу из приказа и поставил подпись. Краузе сразу перехватил его правое запястье и примотал к другому подлокотнику. Теперь обе руки Шварца были привязаны.

— Хорошо, — я опустил пистолет. — Так, ты, поднимайся. Шнелль! Шнелль!

Келлер вставал медленно и не сразу понял, где находился… он поднял голову, посмотрел на своего начальника, затем на Краузе, и только после них — на меня и дуло пистолета. Память сразу вернулась… пришлось его ещё раз пнуть, чтобы он хоть как-то начал вставать.

— За передатчик! — прошипел я.

Келлер поднялся не без труда, прошёл в аппаратную и уселся за стол. Пальцы дрожали так, что он не мог попасть по нужному тумблеру.

Я положил перед ним подписанный бланк и суточную таблицу.

— Медленнее, — скомандовал я. — Кодируй по таблице. Контрольная группа уже вписана.

Келлер щёлкнул тумблером. В динамике зашипел белый шум. Он записал цифровые группы, дважды сверил их с таблицей и перевёл текст: «Квадрат К-41. Цели покинули зону. Авиационный налёт отменить. Держать патрули по периметру до особого распоряжения».

Потом посмотрел на Шварца. Тот сидел в кресле, скованный шнуром, и улыбался.

— Передавай! — я приставил ствол к затылку Келлера.

Келлер судорожно схватил ключ. Щелчки Морзе заполнили обе комнаты. Я стоял, прислушиваясь к стуку телеграфного ключа, и смотрел в окно.

— Это не поможет, — прохрипел Шварц. — Ковальчик, ты понимаешь это?

— Закрой свой поганый рот, — парировал я. — Краузе, если он попытается дёрнуться, бей в висок. Понял?

Сказать, что Краузе охренел от услышанного, — значит не сказать ничего. Но то ли страх от самого положения, то ли что-то другое заставило его подчиниться: он быстро закивал головой, на удивление Шварца.

— Ты на чьей стороне? — прошипел Шварц, обращаясь к Краузе. — Ты забыл, за кого ты воюешь?

— За австрийского художника, — с усмешкой сообщил я, не дав Краузе ответить. — Которого не признали, он заплакал и решил показать, кто тут усатый папочка. — Последнее я говорил с натяжкой. — Но вы всё равно проиграете. И я постараюсь сделать так, чтобы это было поскорее.

— Передано, — выдохнул Келлер, откидываясь от стола. Лицо его было мокрым от пота, очки запотели. Шварц же пялился на меня и пытался «вдуплить», что я ему только что сказал.

— Этого мало, — прохрипел Келлер. — И-3 потребует телефонное подтверждение и номер контрольного листа.

— Что такое отдел И-3? — спросил я, не сводя пистолета со Шварца.

Ответил Краузе:

— Контрольный отдел. Он подтверждает такие приказы.

— Келлер, звонить будешь ты.

Радист посмотрел на Шварца, затем на подписанный бланк. Спорить не стал. Снял трубку телефона в аппаратной и набрал номер, указанный возле позывного И-3.

— Дежурный, — ответил голос на том конце.

— Фельдфебель Келлер, пост секретной связи. Передаю телефонное подтверждение отмены авиационного налёта по приказу обер-уполномоченного Шварца.

— Номер контрольного листа и группа.

Келлер прочитал номер с корешка, затем продиктовал контрольную группу. На том конце повисла пауза. Я слышал, как дежурный перелистывает бумаги.

— Принято. Ожидайте.

Тишина в трубке. Секунды тянулись как часы. Шварц сидел неподвижно, но я видел, как подрагивают его веки. Краузе и вовсе схватился за голову.

— Подтверждено, — сказал голос в трубке. — Отмена принята к исполнению.

— Принято, — ответил Келлер.

— Ещё одно. Почему дежурная комендатуры не отвечает? Что там у вас?

Келлер посмотрел на меня. Я кивнул в сторону двора.

— Обер-фельдфебель вышел проверять доставленного пленного.

— Принято. Конец связи.

Келлер опустил трубку на рычаг.

Всё. Отмена подтверждена. Через шесть дней бомбардировщики по К-41 не поднимутся — по крайней мере, пока немцы не разберутся, что произошло. Контрольный лист лежал перед Шварцем, а суточная таблица — у меня в руке.

А остальное… надо было уничтожить!

Я вернулся к открытому железному ящику. Внутри лежали кодовые таблицы, шифровальные блокноты, карты дислокации…

— Жопа тебе, Шварц. Просто жопа.

— Убить меня — не отменить всё! — прохрипел тот.

— Рот закрой, команды говорить не было, — бросил я.

А после начал выгребать бумаги из железного ящика на пол. Долго думать, что делать с остальным, не стал: взял керосиновую лампу со стола. Так что… хоть и не сразу, но получился костерок.

Шварц наблюдал за этим. В его лице впервые мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Это были не просто бумаги. Это была его жизнь, его власть, его сеть.

— Ты сожжёшь себя вместе с ними, Ковальчик, — прохрипел он. — Выхода нет.

Я не ответил. Контрольный лист, кодовые таблицы, шифровальные блокноты и ненужные бумаги из папки бросил в огонь. Сам скоросшиватель с чёрной полосой и журнал Шварца оставил себе — они были безумно полезными.

В этот момент в дверь громко забарабанили.

— Герр Шварц! — голос коренастого охранника. — У вас всё в порядке⁈

Я посмотрел на Краузе.

— Стой у Шварца. Начнёт дёргаться — бей. Тогда выйдешь отсюда живым, как я и обещал. Понял меня?

Тот быстро кивнул.

— Открой, — приказал я. — Скажи, что Шварцу плохо.

Краузе приоткрыл дверь и повторил мои слова. Коренастый охранник шагнул через порог, держа руку на кобуре. Первым он увидел Шварца, привязанного к креслу, затем — огонь на полу и меня.

Я перехватил его запястье, рванул на себя и ударил локтем в горло. Немец захрипел, пытаясь выдернуть пистолет. Я зажал ему рот и всадил нож под челюсть. Он обмяк у меня на руках, не успев крикнуть.

Высокий охранник за его спиной метнулся вбок, выхватывая пистолет из-под гимнастёрки. Но в коридоре уже двигался Сидоров. «Шпала» не ожидал увидеть ещё одного человека в немецкой форме и замешкался на долю секунды. Гена ударил его рукоятью пистолета по запястью, затем — прямо в лицо. Хрустнула переносица. Охранник рухнул на спину. Сидоров опустился следом и ударил ножом под ухо.

— В кабинет, быстро. Тарасов где?

— У лестницы видел, — выдохнул Гена. — С Ротом. Сейчас поднимутся.

И он не соврал. Мы затащили обоих охранников в кабинет, закрыли дверь, и я начал связывать радиста, когда раздался короткий стук.

— Кто? — спросил я по-русски.

Ответ и не понадобился. В помещение вошёл Миша, поддерживая Рота под здоровый локоть. Связанные руки немца скрывал наброшенный плащ. На рукаве и воротнике Тарасова темнела кровь.

Он втолкнул Рота в кабинет, закрыл дверь и наконец отдышался:

— Твою мать… эти приключения… ой.

— Справился же? — уточнил я.

— Как и ты. Проверяющий вернулся и полез под плащ. Пришлось убрать. Дежурный вышел на вскрик — тоже. Рот показал заднюю лестницу, так и поднялись. Остальные пока ничего не поняли.

После был момент истины. Рот смотрел на Шварца, Шварц — на него, и, казалось, между ними пролетела искра.

— Герр Шварц, — кивнул Рот. — Рад лично познакомиться с вами.

— Рот?

— Всё верно.

— Всё, ротики закройте, голубки, — оборвал я их диалог. — Ген, разберись с телефоном, глянь, нужно ли его резать и…

— А это кто? — Гена, кажется, не слышал меня. Он указал рукой на связиста, которого я связал. Видимо, до этого он просто не обратил на него внимания.

— Немецкая глотка, которая нужна для радиоприказов, — ответил я. — Живой, короче.

— И этот? — Тарасов кивнул на Шварца. — Тоже? Не слишком ли много пленных? Нам бы этих…

Ему было не суждено договорить. Потому что в этот момент всё изменилось. Краузе стоял в углу и плакал, не иначе. Рот пялился на своего «коллегу», Шварц — на него, но во дворе происходило нечто иное.

Сначала до меня донёсся рёв двигателя. И он, сволочь, приближался. После… голоса.

Я рванул к окну и выглянул наружу, насколько это вообще было возможно. Во двор въезжал новый грузовик. Он начал поворачивать к северной стене — туда, где стоял наш «Опель».

Самой машины отсюда видно не было, но я и так понял самое главное:

— Миша, где проверяющий?

— Чё?

— ТЕЛО ГДЕ⁈

Я обернулся, посмотрел на ничего не понимающего Тарасова, затем на Рота. И именно последний ответил:

— Проверяющий — в кузове. Дежурный — в дежурке.

— Оба мертвы?

— Оба.

«Сейчас водитель нового грузовика заглянет в дежурку. А кто-нибудь из солдат откинет тент и найдёт тело своего.»…