Пока эта «дрянь», а в нынешней ситуации я и иначе сказать-то не мог, звонила… у меня появилось ощущение, что она будет трезвонить до тех пор, пока аппарат не сгорит к чёртовой матери или пока не возьмут трубку. Третьего было не дано…

И казалось бы, ну что такого в телефоне? Звонок в полевой комендатуре — штука обыденная, но этот звук настиг меня в тот самый момент, когда я стоял одной ногой на подножке «Опеля» и был готов спуститься. Нервы натянулись до такой степени, что челюсть свело.

«А что, если возьмёт? А что, если про нас уже знают? А что…»

Хренова туча вопросов, ответа на которые у меня просто не было!

Часовой у крыльца повернул голову на звонок, потом отвернулся… и тут дежурный поднял трубку, сказал что-то короткое, потом замолчал, слушая. Потом произнёс так, что слышал даже я:

— Седьмой… Краузе… в восемь.

«Молю тебя, пожалуйста, пускай пропустят!»

Кого я просил в этот момент, кому молился — даже я сам не знал.

Дежурный через мгновение положил трубку. Затем послышался чей-то окрик, и уже после дежурный шагнул к окну и выглянул во двор.

Я видел его лицо, правда, не полностью, а вполоборота, в полосе света от настольной лампы. Дежурным был мужчина лет двадцати пяти, в расстёгнутом вороте, с обер-фельдфебельскими нашивками на рукаве. Он смотрел прямо на нашу машину. А мы стояли у борта, у северной стены, и от дежурного нас отделяли всего двадцать метров пустого двора и три поленницы дров.

Я тронул Краузе за локоть.

— Слышал?

— Слышал, — он ответил по-немецки, почти беззвучно, одними губами.

— Тогда не тянем. Идём. Если что, у меня ранение плеча. Понял?

— Понял…

Краузе выпрямился. Повязка на голени натянулась, он скривился, но тут же выровнял лицо. На заставе он уже показал, что умеет держаться, а это был уже не шлагбаум и не унтер, а комендатура, где его знали в лицо.

Я повернулся к Сидорову. Гена стоял у водительской дверцы, руки в карманах немецкой шинели, пилотка надвинута на брови. Со стороны казалось, что это типичный скучающий водитель, дожидающийся приказа.

— Планшетку, — я протянул руку.

Сидоров достал из-за сиденья кожаную планшетку, снятую с Краузе на дороге, и вложил мне в ладонь. Я раскрыл её, проверил на ходу — всё было на месте — и вернул Сидорову.

— Слушай внимательно, — я говорил по-русски, тихо, почти касаясь губами ворота шинели. — Краузе идёт первым. Ты идёшь за нами и несёшь планшетку.

Сидоров кивнул.

— Краузе, — я перешёл на немецкий. — У дежурного ты не задерживаешься. Одно слово: личный доклад адъютанту и идёшь. Если спросит про пост, отвечаешь, как оно есть, да, разрушен, но все подробности лично. Понял?

— А что отвечать про вас?

— Если спросит про меня — контужен, ранение плеча… потерял много крови, поэтому ты всё время идёшь рядом со мной. Если спросит, почему телефон седьмого молчит, ты не знаешь. Ты уехал до того, как линия оборвалась. Усёк?

Краузе кивнул.

Я посмотрел на часы. Восемь ноль одна.

— Тарасов, — я обернулся к кузову и сказал это едва слышно, по-русски. — Ты остаёшься. Держишь Рота под тентом. Через двор его не ведём: Краузе знает здание, а связанный Рот привлечёт лишнее внимание. Если кто-нибудь из дворовых подойдёт к машине — не стреляй. Если начнут поднимать тент — действуй.

Тарасов не ответил, и после этого мы двинулись.

Краузе шёл первым, прихрамывая, но держа спину прямо. Он быстро вошёл в свою роль, в роль раздражённого обер-лейтенанта, который устал и вернулся с инспекции. Я держался за его локоть, изображая раненого, а Сидоров шагал в шаге позади с планшеткой — как будто при деле.

Двор мы пересекли за двадцать секунд. Прошли поленницы, прошли мимо разбитой телеги, кучи песка и лопаты, которая валялась прямо на дороге. Часовой у крыльца посмотрел на нас, увидел офицерские погоны Краузе, мою повязку, Сидорова с планшеткой и отвернулся. Мы для него были одной из десятка групп, проходивших через комендатуру каждое утро.

Затем мы поднялись по трём ступенькам на крыльцо дежурки, и в этот момент из окошка за нами выглянул тот самый обер-фельдфебель.

— Обер-лейтенант Краузе?

Краузе остановился. Я чуть наткнулся на его спину, изображая, что не удержал равновесие.

— Что вам? — Краузе сказал это тем самым тоном, который мы отрабатывали: раздражённо, устало, с интонацией человека, у которого болит нога и нет времени на дежурных.

— Телефонный доклад с седьмого поста, — дежурный посмотрел в свой журнал. — Не прошёл в восемь ноль-ноль. Почему вы уже здесь, обер-лейтенант?

Вот так. Вопрос был простым и опасным: Краузе должен был доложить с поста, а вместо этого стоял во дворе комендатуры.

Но Краузе не растерялся. Наш новый друг говорил ровно, всё с той же усталой интонацией и раздражением на лице. Мол, с какого такого рожна я перед тобой отчитываться буду? Мусор…

Он ответил так, как мы репетировали, но дежурный перебил его на середине фразы.

— Вы выехали в пять тридцать, — сказал он. — Почему вернулись до срока и не доложили через резерв?

Краузе напрягся. По легенде, он осмотрел разрушенный пост, оставил четверых у моста и вернулся с личным докладом. В целом это ещё могло сработать. Но теперь дежурный хотел знать, почему офицер оказался в комендатуре именно к восьми, вместо того чтобы передать доклад с места.

— Только рискни, — прошипел я на немецком. — Выкручивайся, или я…

Краузе ничего не ответил. Однако он успокоился и просто думал, что тут можно было сказать. Я видел, как его глаза метнулись вправо, к двери дежурной, потом влево, к лестнице, потом ко мне. Одно короткое движение, которое могло означать что угодно, но я-то знал: он оценивал, успеем ли мы проскользнуть наверх, пока дежурный формулирует вопрос. Тот самый, который вертелся на моём языке.

Дежурный не стал формулировать то, чего опасался я. Он сделал кое-что другое, вернулся обратно к себе, затем послышалось:

— Генрих.

И где-то со стороны появился парнишка лет семнадцати в серой гимнастёрке без опознавательных знаков. Говорил он на немецком, без акцента.

«А-а-а, посыльный…»

Он прибежал в дежурку и через пару секунд вылетел оттуда с конвертом в руках. Спустя мгновение он пробежал мимо нас к лестнице. Видимо, на доклад к Шварцу.

Я посмотрел на Краузе. Он побледнел, губы сжались, а взгляд метнулся к лестнице. Шварца он знал лично, трижды сдавал ему доклады и понимал, какие вопросы сейчас услышит.

— Так, вы мне ответите? — повторил свой вопрос дежурный.

Понимая, что Краузе вот-вот просто обосрётся, я забрал у Сидорова планшетку, раскрыл её медленно, будто рука плохо слушалась, вынул маршрутный лист и положил его на подоконник дежурной комнаты, прямо в форточку. Планшетку вернул Сидорову.

— Личный доклад о подобранном уполномоченном и нападении на пост, — сказал я по-немецки, старательно коверкая слова, как человек, который говорит с трудом. — Обер-лейтенант Краузе должен передать его адъютанту немедленно. Задержка — ответственность дежурной смены.

Дежурный посмотрел на маршрутный лист, пробежал по нему глазами, и я увидел, как его пальцы замерли на строке «Личный доклад». Если в бумаге стоит «личный доклад», значит, выше лежит человек, который должен его принять. И этот человек — не дежурный.

— Младший… — дежурный обернулся к двери. Но мальчишки-посыльного уже не было — он унёс бумагу. Тогда дежурный кивнул в сторону двора: — Проверить машину. Обер-уполномоченный, подобранный на маршруте, — он посмотрел на меня, потом на Краузе. — Где он?

— В кузове, — ответил Краузе ровно. — Без сознания.

Дежурный махнул рукой второму солдату, тому, что стоял у двери дежурной, и тот вышел во двор, к машине. Я проводил его взглядом. Он шёл неторопливо, поправляя пилотку. Молодой, неопытный, с карабином на ремне, который болтался чуть ли не на бёдрах. Тарасов справится.

— Краузе — наверх, к адъютанту, — дежурный кивнул на лестницу. — Водитель понесёт бумаги и поможет раненому. Оба ждут в коридоре второго этажа.

Маршрутный лист он вернул Сидорову.

Коридор первого этажа был узким, с кафельным полом, и тут просто воняло казармой… сапожной мазью, табаком, варёной капустой и потом. На стенах висели приказы, плакаты и расписания дежурств. С виду обычная комендатура, занятая обычными делами. Мы быстро прошли коридор и направились к деревянной лестнице с перилами, истёртыми до белизны. Краузе шёл первым, прихрамывая на каждом шагу. Я — за ним, а Сидоров был замыкающим.

На площадке второго этажа Краузе остановился. Он не стал оборачиваться, но зашептал так, чтобы я услышал:

— Правое крыло… там его комната… но у лестницы стоят его люди. Видишь? Два солдата в полевой форме… они никому из нас не подчинятся, только Шварцу. Опасные противники… обученные!

Я посмотрел вдоль коридора. Второй этаж был длиннее, чем первый, и делился на два крыла: левое было с какими-то комнатами, а правое… я разглядел только три двери, скамью, ну и, собственно говоря, эту парочку, о которой сказал Краузе.

Они действительно были в полевой форме, без нашивок и знаков различия. Один из них был шпалой, в моём понимании: высокий, с длинным лицом и руками, которые висели вдоль тела. Второй был «тумбочкой»: коренастый, с бычьей шеей, в расстёгнутом вороте. Оба, к слову, без оружия на виду, но под гимнастёрками угадывались кобуры. Я это видел… очень хорошо видел.

Краузе повёл нас к левому крылу, к адъютанту. Чтобы попасть туда, нужно было пройти мимо развилки, которую держали двое.

Высокий шагнул вперёд и положил ладонь Краузе на плечо.

— Обер-лейтенант, — он произнёс это негромко. — Куда?

— К адъютанту, — ответил Краузе тем же раздражённым тоном.

— Вы проходите. Водитель и раненый остаются здесь.

Краузе остановился. Он мог бы приказать пропустить нас, мог бы дерзить, но любой нажим в этом месте только подтолкнул бы охранника к лишним вопросам. Поэтому я шагнул вперёд и согнулся, будто меня затошнило. Левая, «раненая» рука качнулась, я прижал её к животу и тяжело опёрся о стену.

— Мутит, — сказал я. — Мне нужно умыться.

Коренастый посмотрел на меня, потом на повязку. Потом на Сидорова, который держал меня под локоть.

— Умывальная — вон там, — коренастый кивнул в сторону ниши, метрах в десяти от нас, у перекрёстка коридоров. — Но дальше вам нельзя, ясно⁈

Сидоров повёл меня к нише. Мы отошли, а Краузе остался один под взглядом высокого.

Умывальная ниша представляла собой углубление в стене с краном, раковиной и зеркалом, в котором я видел своё отражение: чужой китель, чужая повязка, лицо, которое не узнавал сам. Сидоров открыл кран и подставил ладони под холодную воду. Я склонился над раковиной и позволил ему меня умыть, но… самое главное, отсюда я всё очень хорошо слышал.

Оттуда, от развилки двух «крыльев» этажа, доносились голоса охраны и Краузе. Он пытался вести себя буднично, мол, просто устал и всё нормально… из-за расстояния я разбирал только отдельные слова, но главным было то, что этот немецкий ублюдок не сдал нас. Понимал, что Гена достанет пистолет раньше, чем кто-то из охраны успеет схватиться за свой. И тогда у Краузе не останется шансов. И ничто его не спасёт.

Через полминуты послышались быстрые шаги. Посыльный, тот самый мальчишка в серой гимнастёрке, пронёсся мимо меня, направился к охране, которая его пропустила, и я услышал громкие слова:

— Обер-лейтенант Краузе прибыл!

И потом я услышал ещё одно слово:

— Мост.

Краузе слышал это тоже. Я знал, потому что в этот момент он сделал то, чего не делал ни разу за всё утро: он отступил. Физически отступил на шаг от охранника и прижался спиной к стене. Не от страха за себя — от понимания того, что «мост» и «Краузе» теперь стояли рядом, в одном предложении, и что Шварц, услышав их вместе, вызовет его лично. Не через дежурного, не через адъютанта — лично.

Я выпрямился. Сидоров стоял рядом, мокрые ладони прижаты к бортам шинели, лицо неподвижное. Я тронул его за рукав и наклонился к самому уху.

— Краузе сейчас сломается, — прошептал я по-русски. — Может сказать, что Рот связан, а в кузове рядом с ним сидит русский. Ты должен вернуться к «Опелю», взять перевязочный пакет и вернуться. Это даст тебе повод пройти через двор и назад.

Сидоров чуть повернул голову.

— А ты?

— Я остаюсь с Краузе. Без меня его язык развяжется, и он выложит всё, что знает. А знает он немало.

Краузе в это время заговорил, причём тихо, обращаясь не к охраннику, а в пространство, в коридор, в сторону умывальной ниши. Он не видел меня, но он знал, что я слышу, и говорил для меня.

— Если проверяющий поднимет тент и увидит верёвки, нас раскроют, — произнёс он. — Рот может прийти в себя и заговорить. Нужно отозвать солдата…

Он не договорил… да и не нужно было. Если проверяющий полезет глубже, Тарасову придётся его убрать. После этого тревога станет лишь вопросом времени.

Я шагнул из ниши в коридор, Сидоров — за мной.

— Нет, — сказал я по-немецки, негромко, но так, чтобы Краузе слышал каждое слово. — Больше о Роте ни слова. Подробности доложишь адъютанту лично, без охраны. А сейчас… жди!

Я забрал у Сидорова планшетку и вытащил клочок бумаги — Краузе писал на нём что-то в машине, я не помню что. На чистой стороне написал карандашом два слова по-немецки: «Verbandpäckchen». Перевязочный пакет. Затем вернул планшетку Сидорову и протянул ему бумажку.

— Ты идёшь к машине, — я говорил по-русски, в самое ухо. — Покажешь эту бумажку часовому, если спросит. Возьмёшь перевязочный пакет из сумки. Вернись с ним… Если спросят — просто покажи, понял? Не вздумай даже пытаться говорить по-немецки, тебя на месте пристрелят.

Сидоров взял бумажку, сунул её за отворот шинели и ушёл по коридору, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед и думал: вот ещё один человек, которого я отправил в неизвестность с двумя немецкими словами в кармане.

Но другого выхода не было. Сидоров должен был появиться во дворе, проверить, как Тарасов управился с проверяющим, и вернуться с перевязочным пакетом — или без него, но с информацией о том, что происходит у машины. А я не мог пойти сам: меня ждали рядом с Краузе, под наблюдением охраны, и стоило мне исчезнуть — Краузе раскроет всё, что знает, в первые тридцать секунд.

Охранники наблюдали за мной. Высокий — без выражения, как наблюдают за предметом мебели. Коренастый — с ленивым интересом, как наблюдают за человеком, который не вписывается в картину, но ещё не сделал ничего, чтобы его выгнали.

Я сел на скамью у стены. Перевязанную руку положил на колено, опустил голову. В общем, принял позу ждуна.

Краузе стоял у противоположной стены. Он больше не говорил о Роте. Но я понимал: он думал, как выкрутиться.

Посыльный вернулся через минуту. Бежал по коридору, постукивая каблуками по кафелю. Подошёл к высокому охраннику, протянул бумагу. Тот прочитал, сложил и убрал за отворот гимнастёрки. Потом повернулся к Краузе:

— Герр Шварц примет вас немедленно.

И, обращаясь ко мне, добавил:

— Раненому велено ждать.

Краузе выпрямился, посмотрел на меня и на свои руки, мол, планшетка:

— Дождусь водителя, — протянул Краузе. — Он…

— Ушёл за перевязочным пакетом, — поддержал его я. — У него планшетка… он скоро будет.

Охранники переглянулись, но ничего не сказали.

Так что… мы дождались Гену. И перед тем, как Краузе пошёл на «разговор», я прошептал ему, передавая планшетку:

— Элизабет. Улица Лессингштрассе, семнадцать. Франкфурт, — я назвал адрес, который видел в письме.

Сидоров чуть прищурился, слушая всё это, а Краузе аж тряхануло.

— А чё это было? — уточнил Сидоров, когда Краузе и «шпала» вошли в кабинет. — Чё ты ему сказал?

— Напомнил ему, что дома его ждёт жена.

— Понял, — кивнул тот. — Проверяющий приподнял тент, увидел знаки Рота и ушёл. Тарасов его не тронул.

— А часовой? — только было спросил я, но в этот момент охранник кашлянул.

И я… начал наблюдать и думать, что делать дальше.

Коренастый стоял у стены, в трёх шагах от меня, и скучал. Он не смотрел на меня… да и, казалось, вообще никуда не смотрел, глаза у него были полуоткрыты.

«Снять-то его ножом можно, — пронеслось в голове. — Но это может быть шумно, да и второй здесь…»

Я выбрал ожидание. И, чтобы занять охранника, я поднял голову и произнёс по-немецки:

— Поможете с повязкой? Она сползает.

Он посмотрел на меня, затем на руку, потом — на дверь кабинета, за которой сидел его начальник.

— Подождите санитара, — сказал он.

— Не могу ждать… рука ноет, повязка давит. Помогите, — я протянул к нему конец бинта, свисавший с плеча. — Просто перетяните.

Он помедлил. Потом, либо от лени, либо от привычки подчиняться просьбам раненых, шагнул ко мне и наклонился. Его пальцы взяли конец бинта, и он начал перетягивать, неумело, но старательно. Голова его оказалась в полуметре от моей. Правая рука… была занята бинтом, левая упёрлась в колено. Я увидел кобуру под гимнастёркой, на правом бедре.

«Надо бы…»

Я только было решился напасть, ударить ножом в глотку, но снизу, точнее, с улицы, послышались крик и удар. Крик был… не громкий, а резкий… блин, вскрик, точно!

«Твою мать, что там?»

Коренастый охранник выпрямился. Руки его замерли на бинте. Он повернул голову к стене.

— Что это? — спросил он.

— Грузовик, — ответил я ровно. — Ящики упали, видимо.

Сидоров, который стоял у стены, поймал мой взгляд и чуть кивнул, мол, был готов ударить охранника и ворваться в кабинет… а вот коренастый заметно напрягся. Вскрик на улице насторожил его. И, понимая, что в данный момент его убить нельзя… я попытался отвлечь его от происходящего на улице. А в голове моей было только одно:

«Надеюсь, Тарасов жив…»

— Санитар уже идёт? — спросил я, показывая на повязку.

— Ждите, — он отступил на шаг, но не ушёл. Он стоял и смотрел то на меня, то на лестницу, и я понимал: ещё один звук снизу — и он пойдёт проверять.

Сидоров стоял в пяти шагах. Я не мог говорить с ним — коренастый слышал бы. Но я сделал то, что мог: посмотрел на Сидорова, потом на коренастого, потом снова на Сидорова. Гена понял. Если охранник двинется к лестнице — Сидоров должен занять его место у двери кабинета.

Но, благо, звуков и криков с улицы больше не было… и через минуту дверь кабинета Шварца открылась.

— Раненый, заходи.

Коренастый охранник шагнул в сторону, освобождая проход. Сидоров двинулся за мной, но я мотнул головой: нет.

Я иду один, в неизвестность, не зная, что от меня хочет Шварц. Но здоровая рука уже была готова ко всему…