Тарасов ушёл к вынесенному дозору — передать по цепочке, что поисковая машина взята и мы идём в Гродно. Тащиться четыре версты до смолокурни ему было незачем: выйти на дозорного, отдать сообщение и вернуться. Ответа я не ждал. Пока связной дойдёт до Зыкова, нас уже будет трясти на дороге к городу.

На всё про всё я дал капитану час.

Мы с Сидоровым остались на дороге с двумя пленными. «Опель» первым делом загнали под сосны, носом к Гродно, чтобы не разворачиваться потом на виду у всей дороги. Солнце поднялось над лесом и начало пригревать; от мокрой ткани потянулся пар, а из канавы потянуло запахом, который ни с чем не спутаешь: кровь, гарь и сырое тепло. Мухи нашли тела раньше нас — над обочиной стоял ровный низкий гул.

Сидоров стаскивал убитых в канаву за ноги и забрасывал лапником и сухой прошлогодней травой. Работал молча, только раз остановился вытереть ладони о штанину и сплюнуть.

Я сел на поваленный ствол берёзы так, чтобы видеть сразу пленных и оба конца дороги.

— Гильзы, — сказал я. — Все, какие найдёшь. Особенно у ельника.

— Немецкие тоже?

— Немецкие оставь. Наши собери.

Он пошёл вдоль обочины, приседая через каждые два шага. Гильзы Тарасова блестели в траве, как рассыпанная мелочь. Все мы не соберём, это я понимал. Но искать здесь будут не следопыты, а комендантский патруль, которому нужен быстрый ответ, лежащий на виду.

Потом взялись за машину.

Кровь в кабине была двух видов: тёмная лужа, натёкшая с сиденья на резиновый коврик, и мелкие злые брызги по внутренней стороне дверцы и нижнему углу стекла. Воду принесли из придорожной ямы в немецкой каске, и Сидоров тёр ветошью, пока стекло не стало просто мутным.

— Не сходит, командир, — сказал он про коврик.

— Переверни его.

Он вытащил коврик, перевернул мокрой стороной вниз и утоптал сапогом. Сойдёт. Часовой у шлагбаума не полезет под ноги водителю.

Хуже было с тентом. Очередь Тарасова оставила ряд дыр по левой стороне, а внутри, у пулемётного гнезда, доски покрылись бурой коркой. Сидоров начал соскабливать её ножом.

— Брось, — сказал я. — Не оттирай.

Он поднял голову:

— Так увидят же.

— Пусть видят. Мы возвращаемся с разрушенного поста, где всю ночь шёл бой. Машина не может приехать оттуда чистой, как из гаража. Чистая машина с пробитым тентом — вот это подозрительно.

Гена подумал секунду и хмыкнул:

— Складно.

— Присыпь песком. Сверху накинь брезент и ящики поставь. Будто везли имущество и отмывать было некогда.

Он раскидал по кузову хвою и песок, притащил два пустых патронных ящика и поставил их на тёмное пятно. Получилось то, что надо: грязный кузов потрёпанной машины, а не место, где только что убили двоих.

Пробоины в борту я осматривал сам. Три штуки, кучно, на уровне груди. Провёл пальцем по рваному краю — металл был вывернут внутрь.

Плохо. Стреляли снаружи, значит, дыры пришлись с той стороны, откуда по легенде на нас никто не нападал.

— Разворачивать не будем, — сказал я вслух, больше себе. — Встанем у стены левым бортом.

Кашель подошёл снизу, из-под рёбер, и я согнулся, прижав рукав ко рту. Отпустило через полминуты. На манжете осталась розоватая полоса, но Сидоров был в кузове и ничего не заметил.

Я вытер рот и снова посмотрел на дорогу. Пусто.

Когда занят делом, голова молчит. Стоит присесть — начинает перебирать всё подряд: кого убили, что не учёл, откуда придут следующие.

Краузе сидел у переднего колеса, придерживая повязку на голени. Сидоров как раз тащил мимо ещё одного убитого. Офицер проводил тело взглядом до канавы, потом посмотрел на след, оставшийся в грязи. Ни слова. Только губы сжал.

Рот устроился через дорогу. Руки и ноги связаны, лицо спокойное. Пальцы здоровой руки шевелились на колене — раз, два, три. Опять считал. Другого занятия ему не оставили.

— Краузе, — позвал я по-немецки. — До армии что делал?

Он не сразу понял, что вопрос задан ему.

— Преподавал.

— Что именно?

— Историю. Иногда латынь. Старшие классы.

— Где?

— Во Франкфурте. Гимназия кайзера Фридриха.

Учитель, значит. А теперь весь его класс лежал в канаве — семь человек в одинаковых шинелях.

— И каким образом учитель оказался обер-лейтенантом?

Краузе потёр грязным пальцем край повязки.

— В тридцать девятом получил повестку. Сначала служил рядовым. Потом увидели документы об образовании и отправили в офицерскую школу. Я просился в архив или канцелярию. Не пустили: для тыловых частей не хватало офицеров.

Он говорил быстро и охотно. Слишком охотно для человека, у которого в двадцати шагах в канаву складывают его собственный взвод.

Вот это мне и было нужно.

— Ещё раз, — сказал я. — С самого начала. Кто в машине, откуда едешь, где остальные.

Он моргнул:

— Я уже…

— Ещё раз.

Краузе перенёс вес на здоровую ногу, поморщился и заговорил:

— Комендантский взвод, обер-лейтенант Краузе. Выезд по журналу в пять тридцать, проверка южного сектора после тревоги. Пост номер семь разрушен. Четверо моих людей оставлены у моста помогать резерву и охранять место. Со мной водитель, стрелок в кузове и раненый обер-ефрейтор.

Он назвал всё правильно, но голос к концу пополз вверх, а последние два слова он проговорил быстрее остальных.

— Последние слова проглотил, — сказал я. — И голос задрал. Брандт ниже тебя по званию. Не проси его пропустить машину — раздражайся, что он вообще посмел задержать офицера с докладом.

Краузе покосился на семерых, укрытых лапником.

— Мне придётся обмануть своих.

— Придётся. Начинай сначала.

Второй раз вышло хуже. На третьем он перестал смотреть на канаву и отчеканил легенду ровно, только возле «пост разрушен» запнулся. Я заставил повторить ещё раз. Теперь годилось.

— Запомни этот голос, — сказал я. — У заставы нужен именно он.

— Старательный ученик, — негромко вставил Рот.

— Твоя очередь. До войны кем работал?

Рот повёл здоровым плечом, устраиваясь у сырой стенки канавы.

— В юридической конторе. Лейпциг.

— Чем занимался?

— Гражданскими делами. Наследство, земля, договоры. Хотел сдать экзамены и получить место судьи.

— Не сложилось. Пришлось людей по лесам ловить.

— Бумаги остались бумагами, — ответил он. — Раньше я сверял завещание с реестром. Теперь сверяю донесения, приказы и фамилии. В обоих случаях ошибка обнаруживается в мелочи.

— Только теперь из-за твоей ошибки человека повесят. И без ошибки тоже.

— А по твоим расчётам их расстреливают. — Рот кивнул на канаву. — Пост, лесничество, семеро здесь. За двое суток. Ты просто не ставишь подпись внизу страницы.

Вот куда он вёл. Не оправдывался — мазал меня своей грязью. Если разницы между нами нет, то и судить его я не вправе.

— Зря стараешься, — сказал я. — Я в Лейпциг не приезжал. По домам там не ходил, имущество не переписывал, соседей в лесничество не тащил. Это ты приехал сюда. С папкой и готовыми бланками.

Пальцы Рота остановились, потом снова начали отсчитывать что-то на колене.

Я повернулся к Краузе:

— Вы с ним согласны?

Обер-лейтенант посмотрел на ладони. В складках кожи засохла кровь — не разберёшь, своя или чужая.

— Мне всё равно, кто из вас лучше умеет объяснять убийства, — сказал он. — Я хочу жить.

Он сглотнул и кивнул в сторону канавы.

— Мою жену зовут Элизабет. По четвергам она пишет, что ждёт меня домой, к ученикам и книгам. Утром со мной выехали семь солдат. Теперь они лежат там, а я заучиваю ложный доклад для часового. Заучиваю, потому что иначе вы меня убьёте.

Краузе вытер ладони о мокрую шинель.

— Пусть герр Рот рассуждает дальше. У него для этого всегда найдутся слова.

Рот посмотрел на него и промолчал.

Шаги за спиной заставили меня насторожиться. Тарасов вышел из-за деревьев, тяжело дыша, мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом.

— Связной ушёл, — доложил он. — До смолокурни ему меньше часа. Дозорного я снял с места и поставил ближе, к третьему повороту: если немцы пойдут по нашей дороге, он увидит первым.

— Моторы?

— На дальней дороге слышал два раза. Далеко, к северу. Резерв ковыряется у моста.

— Хорошо. Переодеваемся.

Одежду отбирали придирчиво: без крупных кровавых пятен и с повреждениями, которые можно было спрятать под ремнём, плащом или повязкой. С водителя брать было нечего. У остальных искали то, что не выдаст нас с первого взгляда.

Я застегнул чужой китель со знаками обер-ефрейтора, перетянул левое плечо чистым бинтом и позволил руке повиснуть. Бинт пустил и через шею, чтобы повязка была видна из-под воротника. Раненого не рассматривают, раненого стараются лишний раз не трогать.

«Вальтер» ушёл за ремень, рукоятью вправо, чтобы доставать здоровой рукой.

— По местам, — сказал я, когда все переоделись. — Краузе — офицер, Сидоров — водитель, Тарасов — стрелок в кузове, я — раненый обер-ефрейтор. Четверо вернулись, четверо остались у моста с резервом. По журналу сходится.

— А документы убитых? — спросил Тарасов.

— В планшетке. Если полезут проверять поимённо — уже поздно будет что-то объяснять. Наши советские вещи, оружие и сапоги — в мешок, мешок под ящики, ящики на кровь.

Сидоров хмыкнул:

— Богатое хозяйство получается.

— Теперь главное. — Я повернулся к машине. — У нас в кузове девятый человек, которого в журнале нет.

Тарасов посмотрел на Рота:

— Вот про него я и хотел спросить.

— Легенда такая: возвращаясь с поста, подобрали раненого. Особый уполномоченный Рот, тот самый, которого со вчерашнего вечера ищет вся комендатура. Вышел из леса сам, рука перебита, в сильном жару, идти не мог.

— А верёвки?

— Верёвок не будет видно. Руки связаны спереди, поверх — плащ. Левая рука в бинте, её никто не станет разгибать: гниёт, вонь такая, что и здоровый отойдёт. Если поднимут тент — он без сознания. Голова набок, глаза закрыты, дышит редко.

Я подошёл к Роту и присел:

— Понял задачу?

— Понял, — сказал он.

— Повтори.

— Я вышел из леса у канала. Меня подобрали. Я в жару и почти не приходил в сознание. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Ковальчик, это неплохая легенда.

— Она твоя же. Тебя действительно ищут, тебя действительно везут в комендатуру, у тебя действительно гниёт рука. Врать почти не придётся.

Ему это понравилось — я видел. Человеку, всю жизнь подшивавшему бумажку к бумажке, приятно, когда его биографию используют как документ.

— Одно, — сказал я, вставая. — Ты поедешь рядом с Тарасовым. Дёрнешься, кашлянешь не вовремя, скажешь слово — он тебя прирежет прямо в кузове и потом уже будет разбираться. Это всё, что тебе нужно про него знать.

Рот молча кивнул. Второй раз повторять не пришлось.

Знаки различия, снятые ещё в русле, мы ему вернули. Без них он был просто человеком в грязном плаще. С ними — грузом, к которому часовой побоится притронуться.

С Сидоровым я прогнал три немецких слова: «яволь», «данке», «цум бефель». Больше ему не понадобится.

— Бумаги передаёшь через окно и молчишь. Руки с руля не убираешь — они у тебя чистые, это сразу бросается в глаза.

Гена посмотрел на ладони, наклонился и провёл ими по мокрой земле у колеса:

— Так лучше?

— Так лучше.

— Тарасов, — я повернулся к капитану. — В кузове сидишь у левого борта, на ящиках, автомат под плащ-палаткой. Не высовываешься. Если крикну по-русски «Огонь» — бьёшь по будке и по мешкам с песком, потом по шлагбауму. Сидоров даёт газ, я держу Краузе.

— А если не крикнешь?

— Значит, всё идёт по плану, и ты сидишь и терпишь.

Он усмехнулся:

— Терпеть — это по мне.

Я посмотрел на часы. Начало восьмого.

И вот тут до меня дошло по-настоящему.

До девяти в комендатуре ждали саму машину. Но в восемь Краузе должен был доложить с седьмого поста. По телефону. По тому самому телефону, который вместе с будкой, столбами и половиной каменного дома лежал сейчас под обломками моста.

В восемь ноль-ноль в комендатуре просто не зазвонит телефон. И кто-то грамотный сразу сложит два и два.

— Гена, заводи, — сказал я. — У нас не два часа. У нас — час.

Мы погрузили Рота в кузов. Тарасов забрался следом и накинул на немца плащ. Сидоров сел за руль, потянул рукоятку, и «Опель-Блиц» рыкнул, выплюнув из трубы клуб чёрного дыма.

Я помог Краузе забраться в кабину и усадил его у правого окна. Он тяжело опустился на сиденье, вытянув перевязанную ногу. Сам я устроился между ним и Сидоровым и сунул «Вальтер» ему под бок, прикрыв ствол полой шинели.

— Поехали.

Дорога на Гродно шла под уклон. Лес редел, пошли вырубки, потом первые заборы и огороды. Движение оживилось: подводы с сеном, колонна пехоты на обочине, мотоциклист с коляской, обдавший нас пылью и грязью. Сидоров вёл ровно, не гоня и не плетясь, с тем спокойным равнодушием, за которым никто не станет искать второго дна.

Меня трясло. Жар поднялся, лоб покрылся испариной, и я вытирал его рукавом, стараясь делать это как можно реже.

Впереди показалась южная застава: шлагбаум поперёк дороги, мешки с песком, деревянная будка. Унтер-офицер с карабином на ремне и двое солдат.

— Краузе, — я чуть надавил стволом ему под рёбра. — Готовься. Говоришь по схеме. Ничего сверх неё.

Сидоров плавно подкатил к шлагбауму и остановился. Я вжался в спинку, уронил перевязанную руку и приспустил веки — раненый, задремавший на ходу.

Брандт подошёл к водительскому окну:

— Документы.

Сидоров молча протянул маршрутный лист и картонку пропуска. Унтер сверил номер на картонке с номером на крыле, прочитал фамилию и заглянул в кабину:

— Герр обер-лейтенант Краузе. Пароль?

— «Айхе», — сказал Краузе.

— Отзыв «Вест». — Брандт скользнул взглядом по моей руке, по бинту, по повязке на шее. — Возвращаетесь с седьмого поста?

— Возвращаюсь с инспекции.

— Пост держится?

— Пост разрушен противником. Нападавшие уничтожены. Четверых людей я оставил у моста с резервом. Основной доклад передам лично коменданту.

Брандт кивнул — и вместо того, чтобы махнуть рукой, отступил на шаг и пошёл вдоль борта. Медленно. Считая пробоины.

Я перестал дышать.

Он остановился у заднего колеса. Поднял руку к краю тента.

Сквозь ресницы я видел, как побелели костяшки Сидорова на руле и как Гена заставил себя разжать пальцы. Под тентом было тихо. Тарасов сидел на ящиках в двух шагах от чужой руки, с автоматом под плащ-палаткой, и я знал: поднимется тент — он ударит первым, не дожидаясь команды.

Краузе повернул голову к окну:

— Унтер-офицер, — сказал он, и голос у него был раздражённый, усталый, точно такой, какой я вбивал в него на дороге. — Если вы хотите посмотреть на подобранного нами особого уполномоченного Рота — смотрите быстрее. У него открытая рана и сильный жар вторые сутки. Комендант ждёт его и меня. Хотите взять на себя задержку?

Рука Брандта замерла.

— Рот? — переспросил он. — Тот самый?

— Тот самый. Вышел из леса у канала. Больше он ничего не сказал, потому что не приходит в себя.

Несколько секунд унтер стоял и смотрел на тент. Потом опустил руку и вернулся к кабине:

— Проезжайте, герр обер-лейтенант.

Шлагбаум пошёл вверх. Сидоров включил передачу, и «Опель» медленно покатил вперёд. Я не шевелился, пока мы не отъехали метров на сто и не свернули за угол.

Только тогда я ослабил нажим ствола под шинелью и выдохнул.

— Зачем ты добавил про уничтоженных? — спросил я.

— Потому что иначе он спросил бы, почему я увожу машину, пока нападавшие ещё где-то рядом, — сказал Краузе, не поворачивая головы. — На заставе не любят непонятного. Им нужен конец истории. Я дал им конец.

Я подумал и понял, что он прав.

— А про Рота ты сообразил сам.

— Вы же сказали не выходить за схему. — Он всё-таки повернулся, и я увидел, что у него мелко трясётся подбородок. — Но он уже держался за тент.

Я промолчал. Спорить было не о чем: он только что провёл нас через ворота лучше, чем я рассчитывал. И это тоже стоило запомнить — человек, который так быстро учится врать своим, так же быстро научится врать и мне.

А потом начался город.

Я знал здесь всё. Дома с облупленной штукатуркой, угол, где стояла будка сапожника, забор, через который лазили за яблоками — не я, конечно, а Станислав, но тело помнило и забор, и щербину в третьей доске. Кирпичная стена, вдоль которой Зося ходила в школу.

Теперь над всем этим висели флаги — белое, красное, чёрный паук посередине: на почте, на угловом доме, где раньше была аптека Липских. Поверх старых табличек криво прибили новые, готическим шрифтом. Прежние даже не сбили: закрыли сверху, как заклеивают чужой конверт.

У стены пекарни стояла очередь. Женщины, старики, дети. Никто не смотрел на нашу машину. Все смотрели в землю — так, как научились смотреть за эти дни. И вот от этого — не от флагов, не от патрулей — у меня свело челюсть.

На перекрёстке нас притормозил патруль, пропуская колонну грузовиков с боеприпасами. Я сидел, отвернувшись к стеклу, и разглядывал прохожих.

Здесь была моя улица. Отсюда до Тельмана — три поворота. Пустой дом, сарай, где я забрал Мурзика, дверь, которую я закрывал в другой жизни.

Три поворота.

Я поймал себя на том, что уже прикидываю: можно ведь сказать Сидорову свернуть, проехать медленно, просто посмотреть. Одна минута.

И оборвал эту мысль.

Тот, кто едет к цели и по дороге заворачивает к дому, до цели не доезжает. Никогда. Я это знал ещё до Чечни, а после Чечни знал уже наверняка.

— Долго ещё? — спросил я по-немецки.

— Замковая через два квартала, — ответил Краузе.

Позади, за перегородкой кабины, что-то глухо стукнуло — Тарасов передвинулся на ящиках. Рот в кузове не видел ничего. Он ехал вслепую и, я был уверен, считал повороты и остановки, восстанавливая маршрут по памяти. Пусть считает. От поворотов ему не легче.

Замковая встретила указателями, флагами и патрулями на тротуарах. Сидоров пропустил колонну грузовиков, свернул в открытые ворота, и мы въехали во двор комендатуры.

Двухэтажное каменное здание, бывшая уездная управа — я помнил её ещё с прежними вывесками. Сидоров подвёл машину к северной стене и поставил левым бортом к камню, как я велел, — пробоинами внутрь.

— Ну-с… — тихо сказал он. — С богом.

Я не ответил. Я смотрел.

Бронемашина стояла у противоположной стены, под старым каштаном. Ствол задран, люки открыты, возле неё никого. Я вглядывался полминуты и не увидел ни дрожащего воздуха над капотом, ни выхлопа, ни человека в комбинезоне. Холодная. Экипажа нет.

Часовой у крыльца — один. Второй у ворот, за нашей спиной. Двое во дворе курили у поленницы, без оружия, в расстёгнутых мундирах — эти были заняты собой.

Ворота открыты. Наружу — прямо, потом направо. Если придётся уходить бегом, машину бросаем и уходим через южные дворы, как договаривались.

Правое крыло — вон те окна, второй этаж, четыре штуки в конце фасада. Три задёрнуты. Крайнее — нет, и в нём горел свет, хотя утро уже стояло вовсю.

Всё сходилось. Двор был тихий, бронемашина мёртвая, охрана скучающая. Такой двор, куда можно войти.

И именно поэтому мне стало не по себе.

Я потянулся к дверце — и в этот момент в дежурной комнате за приоткрытым окном зазвонил телефон.

Долго. Настойчиво.

Я посмотрел на часы.

Ровно восемь.

«Завтра будет один выходной!»