Через час после допроса немца, когда мои люди поели, я собрал Зыкова, Тарасова, Гриня, Сидорова и Фрола. Расстелил карту на плоском камне, прижал углы.

— Слушайте задачу. Мост уничтожен. Пост ликвидирован. Резерв поднят по тревоге, и они будут искать нас. Любой наш отход на восток будет замечен, если мы не уберём им глаза.

— Глаза? — Зыков упёр костяшки пальцев в край карты. — И куда же мы пойдём?

— Вы — на восток, к линии фронта.

— Вы? — Тарасов повернулся ко мне. — Что ты опять задумал, Стас?

— Мне нужно в Гродно. Я допросил нашего пленного и узнал, кто держит наш «квадрат». Некий Шварц. Но убрать одного человека мало. Нужно сжечь его папку по болотам, уничтожить шифры и передать по его радио приказ об отмене зачистки.

Сказать, что все охренели от моих слов, значит, не сказать ничего! Они все до одного, повернулись в мою сторону и уставили на моё лицо.

— Реально? — Сидоров подался к карте первым. — Командир… если Рот не врёт…

А вот Зыков был единственным из всех присутствующих, кого услышанное не порадовало. Он не думал о том, что мы останемся, после моего рейда, в безопасности. Он думал о другом, о рисках.

— Как ты попадёшь в город? — Зыков переставил палец на дорогу к Гродно.

— У нас тут кое-что появилось.

Я ткнул пальцем в карту, в точку, обозначавшую просёлочную дорогу, шедшую с юго-запада на северо-восток, от Гродно к железнодорожному полотну.

— Вот здесь, на развилке у Козлова двора, проходит маршрут комендантской машины. Резерв после крика Беккера уже ушёл к мосту и лесничеству. Ночью они будут прочёсывать пожарище, а на рассвете комендатура отправит следом отдельную поисковую группу: проверить дорогу, пост и работу резерва. Она заметит любой ваш отход на восток. И к тому же… мне нужны их машина, документы и форма, чтобы пройти через кордоны в Гродно.

— Сколько людей в машине? — Зыков склонился над картой.

— По данным Рота — семь солдат и один офицер. Машина — грузовик «Опель-Блиц». У стрелков карабины, в кузове MG-34 с двумя номерами, у офицера пистолет.

— И ты хочешь их убрать? — Зыков поднял голову.

— Хочу… но в лоб не полезем. Перехватим машину, когда она выйдет на поиск. Рот остановит её контрольным номером и заставит стрелков спешиться. Заберём оружие, документы, форму. И, самое главное, возьмём офицера живым.

Тарасов поднял голову:

— Зачем офицер?

— У него пропуска, печати, пароли. Рот дал мне адрес комендатуры, но без бумаг меня остановят на первом же блокпосту. Офицер… мой пропуск в Гродно.

Тарасов помолчал, покрутил нож в пальцах.

— А если он не заговорит?

— Заговорит.

Тарасов усмехнулся. Не весело, а так, как усмехаются люди, которые знают, что значит «заставить говорить», и не боятся этого слова.

— Я займусь?

— Нет. Я говорю по-немецки, я займусь. И ты будешь со мной, на подстраховке.

Он не стал спорить. Но по лицу я видел: ему не понравилось. Тарасов считал, что допрос — его работа, и не любил, когда я лез на его территорию. Однако приказ есть приказ.

— Значит, так, — продолжил я. — Зыков, если я не вернусь, ты берёшь колонну и уводишь её на восток, к линии фронта.

— Чего⁈

— Ждёте прямо тут до завтрашнего полудня. Если не приду, уходишь.

В некотором роде… я делал это в который уже раз. Шёл на дело, а Зыков уводил людей. И я прекрасно понимал, что рано или поздно, он начнёт со мной спорить, и доведёт спор до того, что пошлёт меня. Но не в этот раз.

— Стас… — Зыков опять начал.

— Нет и не начинай! — перебил его я. — Это приказ! Мы теряем темп, и каждый час, который сидим на месте… немец всё ближе к нам. Я беру машину, офицера и возвращаюсь. Если к полудню нас не будет, смолокурня перестанет быть безопасной. Уводишь людей.

Зыков стиснул зубы. Я видел, как он боролся с собой — хотел спорить, хотел предложить другой план, хотел пойти со мной. Но он слишком хорошо меня знал. Спорить было бесполезно.

— Кто с тобой?

— Тарасов и Сидоров. Нас троих хватит, если Рот вытащит людей из кузова и разведёт по обочинам.

— Трое против восьми?

— Дорога узкая, место для засады подходящее. Я беру кабину, Тарасов — пулемёт, Сидоров перекрывает дорогу к Гродно. Если они останутся в кузове, Рот отправит машину к объезду и вернётся к нам. После этого отойдём.

Зыков молчал. Я понимал, о чём он думал: каждый раз, когда я оставлял колонну и уходил с малой группой, что-то шло не по плану.

Поисковая машина закрывала единственный сухой ход. Пропустить её значило привести немцев к следам у смолокурни и потерять возможность войти в город под их документами.

— Принято, — наконец выдавил Зыков.

Я подошёл к Роту. Он сидел под сосной, привалившись к стволу. Запястье у него распухло ещё сильнее, пальцы посинели. Даша не так давно ослабила повязку и промыла рану, но без антибиотиков дело было дрянь. Рот это знал. Я видел по его лицу — он просчитывал, сколько дней у него осталось, прежде чем рука перестанет работать.

— Рот, — я сел напротив. — Мы пойдём снимать машину комендатуры.

Он поднял голову.

— И ты пойдёшь с нами. Сначала остановишь поисковую машину и вытащишь людей из кузова. Потом проведёшь нас в город без стрельбы… как и обещал.

— А что с машиной… ну… я там зачем?

— Ты остановишь машину и разведёшь стрелков по обочинам. Но, — я выдержал паузу. — Если попытаешься подать сигнал, Тарасов перережет тебе глотку.

Рот молчал, просчитывая варианты… и, скорее всего, ни один ему не нравился, но мне было плевать. Пока он жив, он мне нужен.

— Когда? — Рот осторожно поправил край повязки.

— На рассвете. Идём сегодня ночью, чтобы быть на позиции до рассвета.

Тарасов увёл Рота готовиться. Сидоров пошёл проверять карабины и подбирать немецкую шинель по росту. Я разобрал «Вальтер», вычистил из затвора грязь, протёр детали насухо и дважды проверил ход затвора. Потом остался под навесом один. Солнце уже клонилось к западу, и тени от сосен вытянулись по земле длинными полосами. Где-то далеко, за болотом, догорал мостовой пост. Дымный шлейф ещё висел над горизонтом, но становился всё тоньше и бледнее.

Потом я достал карту и прикинул маршрут. От смолокурни до Козлова двора — версты четыре, по сухой гриве. Выходить нужно в первом часу ночи, чтобы к рассвету быть на позиции. Местом для засады я выбрал участок дороги, где та сужалась между двумя сосновыми гривами. По логике вещей, на том участке машина должна была снизить скорость. Первым выстрелом нужно было убрать водителя, и всё, машина бы встала… дальше, действовать по обстановке.

Троих едва хватало, чтобы перекрыть кабину, кузов и дорогу к Гродно. Больше людей я брать не хотел: после моста охранение смолокурни и без того держалось на пределе.

Я откинулся на камень и закрыл глаза. Нужно было поспать хотя бы пару часов. Тело требовало отдыха, и я не мог с ним спорить.

Проснулся я от кашля. Долго не мог остановиться, сидел, согнувшись, и хрипел в рукав. Когда спазм прошёл, я выпрямился и посмотрел на часы. Полночь. Пора.

У выхода меня ждала Даша. Проверила зрачки, заставила повернуть голову вправо и влево. Правым ухом я всё ещё слышал хуже.

— Алёха? — спросил я.

— Дышит. В сознание не приходил. — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Тебя после взрыва качает.

— Знаю.

Даша повернулась к Тарасову и Сидорову:

— Если потеряет равновесие или начнёт кашлять кровью — тащите обратно. Без разговоров.

Оба коротко кивнули. Рот ждал рядом, бледный, с перевязанной рукой.

— Идём.

Мы вышли в первом часу. Ночь была тёмная, безлунная, с низкими облаками. Шли по сухой гриве, по хвое, почти беззвучно. Я — впереди, за мной — Рот, которого Тарасов держал за локоть. Сидоров замыкал и несколько раз останавливался, прислушиваясь к далёким моторам.

К нужной точке мы вышли за два часа. Я усадил Рота за деревом на обочине. Тарасов залёг в ельнике, в двадцати шагах, с автоматом: его сектором были кузов и пулемёт. Я устроился левее с «Вальтером» и трофейным карабином, взяв кабину и офицера. Сидоров отполз назад по дороге и лёг за кучей валежника, откуда видел задний борт и путь к Гродно. Рот должен был поднять руку, остановить машину, назвать контрольный номер и произнести только заранее составленный текст: дорога впереди заминирована, двое русских ушли в лес, проверить обочины, машину развернуть к объезду. Я заставил его повторить всё несколько раз — без единого лишнего слова. Если солдаты останутся под тентом, Рот отправит машину к объезду и вернётся к нам. Тогда мы уйдём.

Ждали. Светало медленно. Небо из чёрного стало тёмно-серым, потом стало бледным, с розоватой полосой на востоке. И, несмотря на стоящий в низинах туман, дорогу было видно очень хорошо!

В пять пятьдесят восемь услышали двигатель. Затем увидели машину, которая ехала медленно в нашу сторону… фары мелькали между деревьями, и я готовился, считал секунду, когда «тачка» выйдет на позицию. Вскоре я убедился в том, что Рот не врал. На нас ехал серый «Опель-Блиц», с тентом.

— Пошёл, — я перерезал ремень на ногах Рота. — Правая рука на виду. Говоришь только то, что отрепетировали. Добавишь хоть слово — стреляю. После первого выстрела падаешь в канаву.

Рот что-то пробормотал и встал. Вышел на обочину, поднял правую руку, раскрытую ладонью вперёд.

Когда фары мазнули по деревьям, по Роту, по обочине, машина сбросила скорость. Двигатель взревел на подъёме и захлебнулся. «Опель» остановился в двадцати шагах от Рота.

Дверца со стороны водителя приоткрылась. Молодой солдат в пилотке высунулся из-за неё, удерживая карабин поперёк колен. Что-то крикнул Роту по-немецки. Тот назвал звание и контрольный номер — тринадцать-семь. Водитель повторил цифры и оглянулся на кузов.

Из кабины с другой стороны вышел офицер. Невысокий, плотный, в застёгнутой шинели и фуражке. Правая ладонь лежала у кобуры. Из-под тента показались каски и ствол MG-34. Поисковая группа ехала к уничтоженному посту и знала, что русские где-то рядом.

Офицер остановился в трёх шагах от Рота и потребовал объяснить, где его охрана. Рот поднял перевязанную левую руку и заговорил точно теми фразами, которые мы отрепетировали. Я слышал каждое слово: дорога впереди заминирована, двое русских ушли в лес, обочины нужно проверить, машину развернуть к объезду.

Офицер ещё раз потребовал контрольный номер. Рот повторил: тринадцать-семь — и назвал Вебера с седьмого поста. Это сработало. Не успокоило немцев, только заставило выполнять его приказ.

Из кузова спрыгнули четверо стрелков. Двое разошлись по обочинам, держа карабины у плеча. Третий встал возле заднего колеса, прикрывая офицера. Четвёртый остался у борта. Под тентом не двигались два номера MG-34: один держался за рукояти, второй сидел рядом с коробкой лент. Водитель из кабины не вышел.

Всего восемь. Ровно столько, сколько обещал Рот: водитель, два пулемётчика, четверо стрелков и офицер.

Офицер повернулся к машине и приказал водителю достать карту. Тот положил карабин на сиденье и склонился над бардачком. Стрелок у заднего колеса на миг посмотрел туда же.

«Начали».

Я задержал дыхание и выстрелил.

Рот рухнул в придорожную канаву, прикрыв голову здоровой рукой.

Водитель дёрнулся, ткнулся лбом в дверцу и сполз на подножку. Второй выстрел достался солдату у заднего колеса. Тот схватился за живот и повалился, приложившись затылком о ступицу.

Тарасов открыл огонь из ельника. Короткая очередь прошла под приподнятым краем тента, на уровне пулемёта. Первый номер обмяк на рукоятях, второй повалился на коробку с лентой, так и не успев развернуть MG-34.

Стрелок у борта бросился к кузову. Тарасов перенёс огонь и свалил его возле задней ступеньки. Двое с обочин рванули в разные стороны. Тот, что был ближе к Гродно, выбежал прямо в сектор Сидорова. Карабин ефрейтора хлопнул один раз; немец споткнулся, сделал ещё два шага и рухнул на дорогу.

Последний бежал через лес на меня. Я вскинул карабин, но он уже оказался слишком близко. Пришлось выйти из-за дерева и встретить его прикладом. Удар пришёлся в подбородок. Немец кувыркнулся через голову, упал на спину и сразу потянулся к карабину, который висел на ремне. Я выстрелил ему в грудь с трёх шагов.

Офицер стоял возле переднего колеса. Пуля или каменная крошка рассекла ему голень; из-под края шинели текла кровь. Он посмотрел на тела, на Тарасова у кузова, на Сидорова, поднявшегося за машиной, и медленно поднял руки.

— Лежать, сука!

Он опустился на колени и лёг лицом в грязь. Тарасов подскочил, выбил пистолет из кобуры и стянул ему запястья ремнём. Сидоров проверил кабину и кузов, затем обошёл семерых солдат, касаясь пальцами шей.

— Семеро, командир, — он вытер ладонь о мокрую штанину. — Водитель, двое при пулемёте и четверо стрелков. Все.

Кашель подступил сразу, как только стихли выстрелы. Я прижал рукав ко рту и переждал, не выпуская офицера из поля зрения. Тарасов держал его у капота, Сидоров прикрывал дорогу.

Когда спазм отпустил, я подошёл к капоту. Офицера Тарасов поставил рядом; тот берёг раненую ногу и смотрел на нас побелевшим лицом.

— Рот, — я повернулся к пленному и указал карабином на канаву. — Сядь там. Правая рука на колене, левая на виду. Дёрнешься или заговоришь без разрешения — Сидоров выстрелит.

Рот опустился возле канавы. Сидоров встал за его спиной, затем передал мне кожаную планшетку, снятую с офицера.

— Теперь ты, — я перешёл на немецкий и присел перед пленным. — Я задаю вопросы, ты отвечаешь коротко и по порядку. Начнём с имени.

Пленный оказался обер-лейтенантом Хельмутом Краузе, командиром комендантского взвода Гродно. Семеро убитых служили под его началом, машина числилась за взводом, а утренний выезд был записан в журнале комендатуры как проверка южного сектора после тревоги.

— Когда тебя ждут обратно? — я раскрыл планшетку у него перед лицом и вынул маршрутный лист.

— До девяти часов, — Краузе перенёс вес на здоровую ногу и скривился. — В восемь я должен был доложить с седьмого поста. После обрыва связи — вернуться и доложить лично.

— Через какие ворота?

— Через южную заставу. Машину знают. Номер записан в пропуске.

Сидоров вытащил из кармана водительской дверцы серую картонку, сверил цифры с номером на крыле и протянул мне. Совпадали.

— Пароль на заставе? — я убрал пропуск за пазуху, а маршрутный лист оставил в руке.

Краузе посмотрел на Рота. Тарасов шагнул ближе и поставил сапог рядом с его раненой ногой.

— На сегодня «Айхе», — выдохнул офицер. — Отзыв «Вест». После восьми смена поменяется, пароль останется до полудня.

— Кто принимает машину?

— Унтер-офицер Брандт. Ему показывают маршрутный лист. Офицер остаётся в кабине, водитель передаёт бумаги через окно.

— После ворот?

— Во двор комендатуры. Я обязан подняться к адъютанту Фогта и сдать письменный доклад. Машина остаётся у северной стены.

Я развернул маршрутный лист. Внизу стояли подпись Краузе и синяя печать комендатуры; в верхнем углу — время выезда, пять тридцать. Рот вытянул шею, разглядел бумагу и едва заметно кивнул: документ был настоящий.

— Форму и лицо Краузе у ворот знают? — я повернул лист к Роту.

— Брандт знает его лично, — Рот потёр большим пальцем край повязки. — С одним документом не пройти. Офицер должен сидеть в кабине.

— Значит, поедет с нами, — я сложил лист вчетверо и вернул в планшетку. — Сидоров, перевяжи ему голень. Нам нужен человек, способный не корчиться при часовом.

Ефрейтор разрезал штанину Краузе и затянул поверх неглубокой рваной раны чистую полосу ткани. Офицер следил за его руками, потом перевёл взгляд на тела своих солдат.

— Теперь Шварц, — я удержал Краузе за подбородок, возвращая его взгляд к себе. — Где он работает и как добраться до его бумаг?

Краузе облизнул разбитую губу и покосился на Тарасова. Капитан стоял рядом с ножом в руке, но к пленному не прикасался.

— Второй этаж, правое крыло, — Краузе прижал перевязанную ногу к бамперу. — Бывший архив. Шварц занял две комнаты в конце коридора. В первой работает радист, во второй — он сам.

— Охрана?

— Двое его людей у лестницы. Иногда ещё один в коридоре. Они носят обычную полевую форму, но не подчиняются дежурному комендатуры.

— Папка по болотам?

— Серый скоросшиватель с чёрной полосой. Я видел его на столе вчера вечером. Там карты, донесения постов и приказ о новой операции.

Я почувствовал, как напрягся Рот. Он продолжал смотреть на дорогу, только здоровая кисть сжалась на колене.

— Какая операция? — я передвинулся так, чтобы видеть обоих немцев.

— Зачистка всего болотного сектора с помощью авиации, — Краузе заговорил быстрее. — Начало через шесть дней. Роты вчера вывели по старому приказу. В секторе оставили патрули и наблюдателей: они должны уточнить цели и отметить сухие острова.

Вот зачем немцы снимали людей с болот. Они освобождали место для самолётов. Если бы мы просто убрали поисковую машину и ушли на восток, через шесть дней по смолокурням, хуторам и сухим гривам начали бы работать бомбами.

— Рот, — я повернулся к нему всем корпусом. — О выводе рот ты знал?

— Знал о приказе на отход, — Рот поднял здоровую ладонь, останавливая Тарасова, хотя тот даже не двигался. — Причину мог только предполагать. Документы Шварца я не видел.

— И промолчал.

— Ты спрашивал про мост, машину и охрану.

Старая его уловка: дать ровно тот кусок правды, который потребовали, а остальное оставить на следующий торг. На этот раз кусок мог стоить жизни всей колонне.

— Теперь отвечаешь, только когда я обращаюсь к тебе, — я указал ему на место возле канавы. — Попытаешься утаить ещё один факт — в Гродно поедешь в кузове, а у ворот заговорит он.

Рот посмотрел на Краузе. Впервые за всё утро испугался по-настоящему: понял, что перестал быть единственным проводником.

— Отдельная радиостанция где? — я снова повернулся к офицеру.

— В комнате радиста. На столе стоит передатчик, в железном ящике — шифры и суточная таблица. Ключи у Шварца и у радиста.

— Имя радиста?

— Фельдфебель Келлер. Лет тридцать, очки, шрам на подбородке. Ночную смену он заканчивает в восемь, но после тревоги мог остаться.

— Шварца опознаешь?

— Опознаю, — Краузе провёл пальцами по мокрой фуражке. — Около сорока пяти, среднего роста, тёмные волосы с проседью. На левой щеке след от ожога. Я сдавал ему доклады трижды.

Описание совпало с тем, что Рот слышал от других. Для проверки хватало.

— Последнее. Что нужно, чтобы отменить операцию по радио?

— Суточная таблица и контрольная группа из приказа, — Краузе втянул воздух, когда Сидоров туже закрепил повязку. — Шварц должен подписать бланк, иначе Келлер не примет его к передаче. Радиограмму начнут исполнять сразу, но потом запросят подтверждение по телефону через комендатуру.

— Значит, телефон режем только после подтверждения, — сказал Сидоров, пряча остаток бинта в сумку.

— Если доберёмся до аппарата, — я захлопнул планшетку и поднялся. — Теперь у нас есть ворота, пароль, человек в кабине и точное место внутри.

— Тарасов, — я обернулся. — Машину отгони в кусты, она нам понадобится. Тела убрать с дороги. Сидоров, кабину и кузов отмыть. Что не отмоется — присыпать землёй и закрыть брезентом. Форму брать только целую, без крови и дыр.

— Форму? — Тарасов поднял голову.

— Да. Мы едем в Гродно. Сидоров садится за руль в форме водителя. Краузе и я — в кабине. Ты — в кузове.

— А этот? — Тарасов мотнул подбородком в сторону Рота.

— Вернём ему знаки различия, снятые ещё в русле. У заставы он лежит под тентом, внутри города проведёт нас через комендатуру. Краузе покажет правое крыло и лестницу Шварца.

— Ты рехнулся, — Тарасов вытер мокрый приклад рукавом. — Двух немцев повезём к своим же воротам и будем надеяться, что оба промолчат?

— Надеяться не будем. Краузе сядет у правого окна, я — рядом, с пистолетом под его шинелью. Сидоров передаст бумаги. Четверых солдат по легенде оставили охранять разрушенный пост. Краузе подтвердит приказ.

Тарасов посмотрел на Краузе, затем на семь тел у машины.

— А в самой комендатуре?

— Во дворе стоит бронемашина. Если возле неё будет экипаж или заведённый двигатель — операцию сворачиваем. Если двор тихий, берём папку с чёрной полосой, Шварца, радиста и суточную таблицу. Шварц подписывает отмену, радист передаёт её в эфир. После телефонного подтверждения режем связь, сжигаем карты и шифры. Если Шварца живым взять не получится, ограничимся бумагами и связью: одна его смерть ничего нам не решит.

— А если у ворот всё-таки поднимут тревогу?

— Тогда машину бросаем, уходим через южные дворы и возвращаемся к смолокурне другим ходом. В восемь от Краузе ждут доклад с поста, до девяти — саму машину. Это наше окно.

Тарасов помолчал, разглядывая дорогу на Гродно. Потом убрал нож за пояс.

— Принято. Что с Краузе?

— Перевязать, напоить и держать отдельно от Рота. В кабине руки будут свободны, поэтому с него глаз не спускать. Он нужен у заставы живым и способным говорить.

— А после заставы?

— После заставы посмотрим. Сейчас оба идут с нами: Краузе открывает ворота и показывает правое крыло, Рот проводит нас через комендатуру.

Тарасов кивнул и пошёл к машине. Я остался стоять на дороге. Солнце встало над лесом, и его лучи легли на тела, на машину, на брызги крови на гравии. Я стоял и смотрел на всё это и думал: вот так — каждый раз. Каждый раз — кровь, тела, чужая форма, чужие документы. Каждый раз я надеваю чужую шкуру и иду в логово врага.