Первым пришёл удар, а не звук — по крайней мере, мне так показалось. Сначала что-то вдавило меня в бетонную площадку так, что грудь сжалась, а уже потом пришёл рёв. Я открыл рот, но не слышал собственного крика… да и кричал ли я? Не знаю. Боль была просто чудовищной.

Правая опора, в которую Фрол заложил шашки, треснула. Из неё вырвало кусок кладки, край пролёта просел, удержанный перекошенным настилом. Пулемётная тренога, которую секунду назад обхватывал немец, сорвалась вместе с краем дороги и пропала в водовороте. Самого немца я не видел. Либо накрыло обломками, либо утащило под воду. После такого он вряд ли мог выжить.

А пролёт ещё держался.

Под ним Слава рухнул на колено. Передняя жердь выскочила из ладони, носилки дёрнуло, и Алёха боком черпнул воду. Сидоров подхватил плащ-палатку плечом. Тарасов бросил Рота Гриню, влетел под балки и схватился за свободный конец. Втроём они выдернули носилки из-под пролёта.

Только тогда конструкция протяжно застонала. Край пролёта ухнул в русло, увлекая за собой щебень и куски настила. Камень лёг туда, где секунду назад находился Алёха.

Прожектор, стоявший на двуколке, опрокинулся. Луч мазнул по небу, по деревьям, ослепил меня на миг и погас. А там… во дворе, было ещё хуже. Грузовик завалился набок, тент сполз, обнажив пустой кузов. Сарай просел: крыша поползла вбок, брёвна разъехались. Из-под навеса полез дым от разлетевшихся банок с горючим.

В ушах стоял сплошной звон. Высокий, тонкий, непрекращающийся, как будто кто-то прижал струну к железу и не отпускал. Я перевернулся на бок, сплюнул, потом поднял голову и посмотрел на русло.

Люди уходили. Гринь тащил Язэпа за шиворот, цепляясь за корни. Тарасов гнал Рота впереди себя, пинками направляя его в воду. Слава и Сидоров несли носилки — Алёха на плащ-палатке раскачивался между ними, голова свесилась, но Сидоров перехватил жердь ниже и удержал. Они были в тридцати шагах от поворота канала, за которым открывался берег.

— Фрол! — я не слышал своего голоса. Крикнул ещё раз, громче: — Фрол!

Старик лежал за каменным выступом, скорчившись. Я подполз и тронул его за плечо. Он поднял голову… жив… жив!

— Вставай. Уходим.

Он поднялся, опираясь на моё плечо. Ноги подкашивались, но шёл сам. Мы спустились с площадки в воду, и холод схватил за поясницу так, что дыхание перехватило. Русло ручья вело на север, прочь от дороги, прочь от пожара и рухнувшего моста. Я шёл последним, и каждый шаг стоил усилия: вода доходила до бёдер, течение тянуло за ноги, а тело после взрыва работало плохо — руки дрожали, колени подгибались, перед глазами плавали яркие круги.

За поворотом канала нас ждал Гринь. Он стоял по пояс в воде, придерживая Язэпа, который обмяк и повис на его руке, как мокрая тряпка. Рот сидел на берегу, привалившись к корню. Тарасов стоял над ним с ножом.

— Все? — я упёрся ладонью в мокрый корень, удерживая равновесие.

— Все, — Тарасов указал подбородком вверх по руслу. — Слава и Сидоров ушли вперёд. Носилки несут.

Я оглянулся. За спиной, над рухнувшим мостом, поднимался столб дыма. Бетонные обломки торчали из воды, сарай на берегу догорал. «Опель» лежал на боку, из-под капота валил чёрный дым. Двор поста был завален щебнем, обрывками брезента и патронными ящиками, разлетевшимися от взрыва.

— Идём. Далеко немцы, конечно, не уехали, но моста у них больше нет.

Мы двинулись по руслу. Язэп плёлся впереди, поддерживаемый Гринем. Фрол замыкал, волоча ноги, но держа автомат на изготовке. Рот шёл между мной и Тарасовым. Связанные руки он прижимал к животу, и каждый шаг давался ему с трудом — спотыкался, падал, вставал. Тарасов поднимал его рывком за здоровое плечо и толкал вперёд.

Через полверсты русло вывело нас к старой вырубке. Лес здесь был редкий, сосновый, с сухой хвоей под ногами. Язэп, не дожидаясь команды, повернул вправо, на едва заметную тропу, и повёл нас по гриве. Я не спрашивал, куда — он знал дорогу к смолокурне, и сейчас это было единственное место, куда мы могли идти.

Слава и Сидоров ждали нас на краю вырубки. Носилки стояли на земле, Алёха лежал неподвижно. Сидоров сидел рядом, придерживая его голову набок.

— Живой?

— Живой, — Сидоров подсунул ладонь к шее Алёхи. — Один раз глаза открыл и опять отключился.

Слава и Сидоров снова подняли носилки. Язэп повёл нас по едва заметной тропе через сухую гриву.

До смолокурни мы дошли за два часа. У первой угольной ямы нас встретили Зыков и Даша. Даша увидела носилки, подбежала и сразу опустилась рядом с Алёхой, придерживая его голову.

— Мост? — Зыков остановился в десяти шагах с автоматом. — Пост? Всё получилось?

— Нет ни моста теперь, ни поста.

— Все целы?

— Новых потерь нет. Фрол контужен, Алёха без сознания.

Зыков посмотрел на Рота, на Язэпа, на Гриня, ковылявшего последним.

Я хотел добавить ещё что-то, но кашель согнул меня пополам. Пришлось упереться руками в колени и стоять так, пока спазм не прошёл. Даша приложила ладонь к моей спине, затем вернулась к Алёхе.

— Потом… всё потом, — выдохнул я. — Сначала займись им.

И первым делом я увидел чужих. Точнее, не совсем чужих, а людей Лещёва, которых привела Ганна.

Они расположились вокруг навеса: кто под навесом, кто поодаль, у костров, разведённых в старых угольных ямах. Над кострами вился лишь тонкий сизый дымок: Ганна, видимо, показала им, как нужно «греться», чтобы не демаскировать поляну. Деревенские женщины возились у одного из костров с котелком. Двое детей — тех самых, из Замошья, — сидели на брёвнах и молчали. Мальчишка лет восьми держал на коленях пустую жестянку и смотрел в неё так, будто там было что-то важное. Девочка помладше спала, привалившись к бревну, закутанная в чужую шаль.

Борис Михалыч уже работал. Он склонился над раненым лещёвским — тем самым, с пробитым бедром, которого Мишка дотащил. Фельдшер наложил шину, промыл рану и сейчас перематывал бинтом. Здесь был и сам Лещёв, к слову…

Вот его-то я не ожидал здесь увидеть.

Он стоял у крайнего костра и разговаривал с Ильёй. Увидел меня, замолк, кивнул Илье и направился в мою сторону:

— Вижу, что живы, — Лещёв остановился передо мной и скользнул взглядом по мокрым шинелям. — Справились?

— Всё сделано как надо, — я перехватил сползавший ремень мешка. — Язэп довёл нас и вернулся живым, как обещал.

Лещёв посмотрел на Язэпа и коротко кивнул Илье. Тот увёл проводника к своим.

Рядом появился Зыков с докладом. Он с каким-то непонятным мне недовольством смотрел на Лещёва. Я не знал, что именно тут произошло, но когда старшина заговорил, он… делал вид, что его здесь попросту не было.

— Люди Лещёва пришли раньше, — Зыков указал большим пальцем на костры. — Разместились, проигнорировали часть наставлений.

— Что по охране?

— По периметру, как и обычно, командир, — отрапортовал Зыков. — Потерь нет. Ганна… она вообще умничка. Что дальше?

— А дальше… — я повернулся к Тарасову, который стоял возле пленника. — Попозже скажу, сейчас другое.

Я подошёл к капитану, по лицу видел, что тот ждал команды: «убивать», и положил руку ему на плечо:

— Миш, отведи немца вон туда, к дереву, и привяжи его. Хорошо?

— Он ещё нужен? — Тарасов посмотрел на меня поверх плеча Рота.

— Пока да.

Тарасов молча поднял Рота под локоть и повёл за навес. Рот шёл, не сопротивляясь. После моста он стал подозрительно покладистым, и это меня настораживало куда больше, чем его прежняя надменность. Человек, который слишком легко соглашается, либо смирился, либо ждёт момента.

— Лещёв, — я повернулся к старшине. — Как закончишь со своим раненым, отправь Бориса Михалыча к Даше. Алёху били по голове, а под мостом приложило водой.

— Уже передал, — Лещёв кивнул на фельдшера, затягивавшего последние витки бинта на пробитом бедре. — Закончит перевязку и подойдёт к носилкам.

— Хорошо. Ты надолго здесь?

— Пришёл проверить, как расположились мои люди. Скоро уйду, а что?

— Нам… надо поговорить, кое о чём.

— Из-за моста? — нахмурился он. — Ты не всё сделал?

— Позже.

Лещёв кивнул и вернулся к Илье.

Я проводил взглядом Рота, которого Тарасов усаживал за каменным столбом. Потом осмотрелся. Люди Зыкова уже рассредоточились по поляне: кто спал, кто ел, кто чистил оружие. Петька выпустил кота, и тот немедленно залез под навес, свернувшись клубком рядом с девочкой в чужой шали. Хомутов сел у столба, вытянул ноги, привалился спиной к камню и закрыл глаза.

Даша всё-таки загнала меня под навес, стянула с меня санитарную сумку и заставила снять мокрую телогрейку. Проверила зрачки, велела следить за её пальцем. Правым ухом я слышал её словно через вату, а звон никуда не делся.

— Контузило, — коротко сказала она. — Ложись.

Я лёг на минуту и провалился до второй половины дня. Когда открыл глаза, солнце уже ушло за сосны на западной стороне поляны. Звон стал тише, но голова всё ещё отзывалась болью на каждый резкий звук. Даша успела перебинтовать Алёхе голову и теперь сидела рядом, держа его за запястье, считая пульс.

Я выждал минуту. Осмотрелся ещё раз, убедился, что за Ротом следит Тарасов, а за периметром — люди Зыкова. Потом направился к немцу.

Рот сидел, привалившись к сосне. Руки были связаны спереди, выше повреждённого запястья, ноги — в щиколотках. Тарасов стоял в трёх шагах, крутя нож между пальцами. Он не угрожал пленнику, делал это… так сказать, чтобы пощекотать немцу нервы, и с этой задачей он справлялся. Ибо Рот постоянно поглядывал в его сторону.

— Оставь нас, — я кивнул Тарасову в сторону костров.

Тарасов обернулся.

— Командир?

— Уйди. Я сказал.

Он помедлил. Посмотрел на Рота, на меня, на нож в своей руке. Потом убрал нож за пояс и ушёл, не оглядываясь. Я сел напротив Рота, на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Рот, — начал я по-немецки. — Нам нужно поговорить.

Он молчал, смотрел на меня и ждал.

— Мне нужно знать, где находится комендатура в Гродно. Полный адрес… улица там, само здание, этаж, кабинет… или квартира. Кто там главный? Как его зовут⁈

Рот не пошевелился… он выжидал чего-то, или может, думал…

— Я уже дал тебе схему мостового поста, — Рот устроил больную руку на коленях. — Ты уничтожил пост, поживился… что тебе ещё от меня нужно⁈ Я выполнил уговор.

— Я уже сказал, что мне нужно, — нахмурился я. — И я жду от тебя ответа.

— Зачем? — он спародировал меня, тоже нахмурился, и мне на миг показалось, что он издевался.

— Мне нужно знать, кто следит за болотом, сколько людей командует и направляет сюда патрули, чтобы обезопасить мирных. Понимаешь? Я хочу, чтобы они жили в… относительном спокойствии, а не каждый день ждали, что придёт такой ублюдок, как ты, и начнёт убивать мирных.

Он долго молчал. Думал, смотрел на меня и почти не моргал… я был уверен, что ему ничего не стоило назвать мне всё это, но… он думал, как выторговать себе условия получше. И всё же, он заговорил:

— Шварц держит этот квадрат. Но, убрав только его, ты получишь передышку на несколько дней. Потом новый человек возьмёт его карты и продолжит.

— Значит, добраться нужно не только до него, но и до бумаг по болотам?

Он кивнул.

— Как мне найти его?

И вот тут пауза реально была долгой. Рот молчал минут пять, не меньше, я даже несколько раз вставал, чтобы потянуться…

— Я не знаю настоящего имени Шварца и ни разу его не видел, — наконец произнёс он.

— Врёшь.

— Я знаю о нём то, что слышал. Не больше.

— Рот, — я выпрямился. — Ты курировал лесничество, приезжал на пост, допрашивал Язэпа, водил патрули по болоту. И ты хочешь сказать, что не знаешь человека, который руководит всем этим сектором?

— Шварц появился после меня, — Рот прижал затылок к стволу. — Когда я занимался лесничеством, его не было. Его прислали позже. Я знаю, чем он руководит, но лично с ним не встречался.

— Но ты знаешь, где он сидит.

— Нет.

— Рот, — я присел снова. — Ты знаешь. Ты — особый уполномоченный. Ты работал в этом секторе. Ты знал каждый пост, каждую линию, каждый маршрут. И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты не знаешь, где находится комендатура?

— Потому что я знаю, где находится комендатура, а вот где сейчас Шварц — понятия не имею! Его люди забирают там донесения, но сам он может находиться в другом месте.

— А где он тогда?

— Я уже тебе ответил, — недовольно пробормотал пленный.

«Сучонок… всё ты знаешь, или в курсе, как узнать… я же тебя… ай, ладно!»

— Хорошо, — я встал. — Тогда… на кой-хер ты мне? Ты нихера не знаешь.

— Ни… хера? — он нахмурился, не понимая этого слова. — Что за…

— Нихера — ничего, — я качнул головой. — В общем, ты не знаешь, кто мой враг, не знаешь, где он находится, тогда — ты бесполезный. Зачем мне возиться с пленным, который ничего не может мне дать?

— Потому что я — единственный, кто может провести тебя в Гродно без жертв и стрельбы! — прошипел он. — Как же ты этого не понимаешь?

— Если не знаешь, где искать Шварца, — какой от тебя толк? Я и сам могу… проскочить в город. Найду как.

— Я знаю город, — продолжил шипеть он. — Знаю улицы, знаю, где стоят патрули, где посты, где казармы. Комендатуру найдём без проблем!

— А Шварц?

— Шварца найдём в комендатуре. Если он там.

— Ты только что сказал, что не знаешь, где он.

— Не знаю, — Рот дёрнул здоровым плечом. — Но его люди и бумаги проходят через комендатуру. Начинать нужно там.

Я молчал и смотрел на него. Он торговался. Каждой фразой, каждым «не знаю» торговался. Продаёт правду кусками, перемежая её с ложью, и каждая порция правды стоит дороже предыдущей. Так работают все пленники. Но Рот работал тоньше других.

— Рот, — я наклонился к нему. — Я не буду с тобой торговаться. Время не на твоей стороне. Не на моей — тоже. Но в первую очередь не на твоей.

— Угрожаешь?

— Нет. Объясняю. Ты — пленный. Раненый. Связанный. Твоё запястье гниёт, и через три дня ты потеряешь руку. Через неделю умрёшь от заражения. Единственная, кто может сохранить тебе жизнь, — Даша. Но сейчас она занята Алёхой. Чем дольше ты торгуешься, тем позже она доберётся до твоей руки.

Рот молчал. Лицо не изменилось, но я видел — он просчитал: время, шансы, вероятность и не нашёл выхода.

— Я скажу, что знаю, — наконец произнёс он. — Но без угроз.

— Угроз не будет. Будут факты. Первый: ты знаешь, где находится комендатура. Второй: знаешь, сколько в ней людей. Третий: знаешь, как донесения по болотам попадают к Шварцу. Выложишь всё сразу — Даша займётся рукой, как только освободится. Оставишь ещё один кусок для нового торга — потеряешь время, которого у тебя и так мало.

— Ты не оставишь меня без помощи, — Рот покосился в сторону навеса. — Я нужен тебе живым.

— Тогда докажи, что нужен. Мне требуется человек, чьи сведения можно проверить, а не пленный, который продаёт одну и ту же правду по частям.

Рот молчал… Может, минуту, может… две. Я не торопил его с ответом, стоял и ждал. И всё-таки, он заговорил.

— Комендатура, — произнёс он тихо. — Улица Замковая, дом семнадцать. Двухэтажное каменное здание, бывшая уездная управа. Внутри двадцать человек постоянного состава, плюс рота жандармерии… человек сорок. Рота расквартирована отдельно, в бывшем монастыре на улице Бригидской, в пятистах метрах от комендатуры.

— Какая там связь?

— Телефон и общая радиостанция в подвале. У Шварца, по слухам, есть отдельная, но где она — я не знаю. Охрана комендатуры — четыре человека, две смены и ещё… бронемашина во дворе.

— Шварц?

— Его бумаги проходят через комендатуру. Пакеты принимает адъютант Фогта, потом их забирают люди Шварца. Где его кабинет, сколько при нём охраны и когда он выходит, я не знаю.

— Резерв?

— Батальон у вокзала. Но это тыловики. Боевая ценность — минимальная.

— Кто командует?

— Комендант, майор Фогт. Но Фогт хозяйственник, так что Шварц выше его.

— Командует Шварц, верно?

— Верно. Он получает приказы по радиосвязи, в шифрованном виде и не подчиняется коменданту.

— А кому?

— Да если бы я знал, — прохрипел Рот. — Ковальчик, ты думаешь, я знаю всё на свете?

Я улыбнулся:

— Если учесть, что тебя может сломать любой из моих пацанов, ты не боец. А если ты не боец, то в чужой стране ты владелец информации. Ты знаешь, что информация делает всё! И она куда сильнее пули.

Он хмыкнул, но никак это не прокомментировал. И на этом замолк. Но мне нужны были ещё ответы.

— Как Шварц выглядит?

— Не видел, — он сощурился, взял паузу и продолжил: — Слышал, что ему около сорока пяти, рост средний, волосы тёмные. Но за чужое описание я не поручусь.

— Значит, опознать его ты не сможешь.

— Для этого тебе понадобится человек из комендатуры.

И вот теперь тишина наступила уже по моей воле. Я молчал, переваривал услышанное. Передо мной складывалась занимательная картинка…

Получалось, что в городе сидел человек с полномочиями выше коменданта. Но одной пули было мало. Следующий занял бы его кабинет, раскрыл готовые карты, списки деревень и продолжил прочёс с того же места.

Значит, добраться нужно было до самого Шварца, его папки по болотам и отдельной радиостанции. Сжечь карты и донесения, уничтожить шифры, а перед этим — по возможности передать приказ об отмене зачистки. Тогда новому начальнику пришлось бы собирать всё заново.

— Рот, — я сел обратно. — Последний вопрос. Шварц знает про меня?

— Думаю — да.

— Откуда?

— От меня. Он курировал лесничество после того, как я перешёл на сектор. Я передавал ему свои отчёты. В отчётах было описание: молодой, русоволосый, военная выправка, говорит по-немецки. Он знает.

— Он знает имя?

— Имени у него нет. Я не знал твоего имени, когда писал отчёты. Но он может знать. От других.

Я уже собирался встать, когда вспомнил про оборванный крик Беккера.

— Что комендатура сделает, когда резерв найдёт мост?

— Ночью резерв прочешет пост, лесничество и ближайшие дороги, — ответил Рот. — После утреннего доклада комендатура пришлёт отдельную проверочную группу. Если порядок не изменился: офицер, водитель, четверо стрелков и два номера MG-34. Обычно на «Опель-Блице».

— Маршрут?

Рот показал на карте развилку у Козлова двора.

— Отсюда. Другой сухой дороги от Гродно к посту нет.

На этом разговор был окончен. В голове начал строиться план. Нужны были машина комендатуры, документы, форма и человек, знающий порядок у ворот. Если удастся добраться до папки Шварца и его радио, наши люди получат несколько дней. Успеют выдохнуть, подлечиться, восстановиться. А потом уже можно будет думать, как двигаться дальше.