Старая лесовозная тропа начиналась сразу за крайними огородами Замошья и уходила на гребень моренной гряды, между двух заболоченных низин. По ней возили брёвна ещё до войны. Узкая, заросшая, но сухая: корни сосен сплелись в настил, который держал ногу лучше любого гатевого бревна. Местами тропа сужалась до одного шага, и тогда справа и слева чернела стоячая вода, затянутая ряской. Местами расширялась, и можно было идти двоим рядом.

Язэп шёл первым. Илья держался за ним в двух шагах, с карабином наперевес, и ни на секунду не спускал глаз с его спины. Я двигался третьим. За мной Тарасов вёл Рота — не толкая, держась в полушаге позади его левого плеча. Сидоров шёл справа от пленного, чуть отставая, чтобы видеть сразу и его руки, и кромку леса. Замыкал Фрол, с Грининым автоматом на груди и подсумком гранат на поясе. Сам Гринь шёл налегке, посередине колонны, и при каждом шаге чуть заваливался на здоровую сторону. Хромал заметно. Темп пока держал.

Рот берёг перебинтованное запястье, прижимая его к животу, но шёл сам. Ещё в Замошье он перестал спотыкаться и волочить ноги, и мне это не нравилось куда больше, чем его хромота. Человек, который начинает беречь силы, обычно готовится их на что-то потратить.

Я считал шаги, как считал на болоте: сто, сто десять, сто двадцать. На подъёмах воздуха уже не хватало. Приходилось глотать его ртом и делать вид, что я просто прислушиваюсь. Жар держался ровно, не поднимаясь и не отпуская. Санитарная сумка Даши била меня по бедру в такт шагам и напоминала об обещании остановиться, если начну задыхаться. Я не собирался этого делать, и она это знала.

До без четверти шесть оставалось меньше часа. Впереди были лес, спуск, вода и наблюдение. Каждая лишняя минута теперь лежала в кармане у обер-фельдфебеля Вебера вместе с бумагами на пленных.

На сто двадцатом шаге Язэп остановился.

Он стоял, наклонив голову, и смотрел на ствол старой сосны у самого края тропы. Я подошёл ближе и увидел то, что увидел он: свежий срез коры. Кусок был снят ножом, и под ним, на белой древесине, темнели две буквы и цифра. Немецкие маркировочные знаки.

Я тронул срез пальцем. Смола выступила, но затянуть надрез ещё не успела — только собралась по краям мутными каплями. Сутки, не больше.

— Этого тут не было, — Язэп обернулся ко мне, и голос у него сорвался. — Я ходил этой тропой три недели назад. Ничего не было!

Я не стал отвечать ему. Я посмотрел на Рота — и успел вовремя. Ровно в тот момент, когда я повернул голову, он чуть скосил глаза на ствол. Не удивлённо. Так смотрят на вещь, которую ожидали здесь найти.

— Рот. Что это?

Он поднял голову и с полминуты разглядывал метку, будто видел её впервые. Потом заговорил — по-немецки, ровно, служебным голосом человека, который диктует в трубку:

— Дозорные отметки. Маркировка маршрута патрулирования. После того как я передал фельдфебелю приказ проверить линию, на скрытых подступах к посту должны были выставить дополнительный дозор.

— Ты знал, что они будут здесь?

— Где именно их поставят — нет. Что поставят — разумеется, знал.

Тарасов дёрнул подбородком. Немецкого он не понимал ни слова, и это бесило его сильнее самой метки.

— Чего он там мурлычет?

— Говорит, что на тропе дозор. И что он это предвидел.

— Предвидел, — повторил Тарасов. — А сказать не догадался.

Я посмотрел вперёд. Тропа уходила в полумрак между стволами и через три-четыре сотни шагов должна была вывести к насыпи. Если на ней стоял дозор, нас там ждали. Прямой подход закрылся.

— Язэп. Другой ход к насыпи есть?

Он постоял, подумал, провёл ладонью по стволу, будто искал на нём подсказку.

— Есть водомерная канава. Идёт под откосом, вдоль ручья, и выходит ниже моста, к инспекционной лестнице. По ней раньше спускались к опорам, сваи проверять.

— Далеко?

— Шагов триста, может, четыреста. И часть пути по колено в воде.

— С насыпи её видно?

— Нет. Она под откосом, в ивняке. Но если спуститься вниз и полезть в кусты — найдут.

Звучало приемлемо. Слишком приемлемо, чтобы не спросить.

— Рот. Про канаву ты знал?

— Знал. — Он даже не потрудился сделать паузу. — Забыл сказать. Она выводит к инспекционной площадке под пролётом. Только в канаве может стоять решётка. Их местами ставили, чтобы скот не лазил.

— Какая решётка?

— Металлическая, в бетонных стенках у выхода.

Я оглянулся на Фрола. Старик стоял чуть позади, слушал и уже прикидывал: железо, болты, лом.

— Снимешь без взрыва?

— Болты — сниму, — ответил он, не задумываясь. — Если крепления старые. Новые — будет тяжко.

— Не новые, — вставил Язэп. — Я их видел. Ржавые они там.

Решение я принял за минуту.

Я повернулся к человеку Лещёва.

— Илья. Лещёв велел тебе не лезть дальше нижней тропы без моего приказа. Вот мой приказ: возвращайся. К мосту я тебя не потащу.

Он помялся. Посмотрел на Язэпа, потом на меня.

— А этот?

— Верну живым.

Я сказал это и тут же услышал, как оно прозвучало. Ещё одно обещание, которое зависело не от меня, а от семерых немцев, дороги и утренней машины. Я раздавал такие обещания уже вторые сутки подряд и до сих пор не научился делать это молча.

Илья кивнул и ушёл обратно по тропе, ни разу не обернувшись. Язэп проводил его взглядом — долгим, как смотрят вслед последнему человеку, который мог отсюда увести.

— Фрол. Ты и Язэп идёте к выходу канавы. Смотрите решётку, крепления и подходы. Не лезете, не шумите, возвращаетесь и докладываете.

Фрол передал Гринин автомат Сидорову и ушёл следом за Язэпом.

Мы отошли от тропы вглубь мелкого осинника и залегли. Сидорова я поставил на фланг, Тарасова оставил при Роте. Пленный сел на землю, привалился спиной к стволу и закрыл глаза. Тарасов сидел рядом и крутил нож между пальцами. Не угрожающе — привычно: руки без дела, голова без дела. Но Рот на нож поглядывал.

— Командир, — тихо сказал Тарасов. — Ты ему веришь?

— Нет. Я проверяю.

— Это одно и то же.

— Нет. Верить — это когда не готов к тому, что он соврал.

Тарасов помолчал, перевернул нож и всадил его в мох по самую рукоять. Больше не спрашивал.

Гринь сидел на корточках у соседней осины и молча перематывал тряпку на ступне. Размотал, вытряхнул из портянки хвою, намотал заново и затянул ремень. Привала он не просил.

Ждали двадцать минут. Потом кусты раздвинулись, и Фрол опустился рядом со мной. За ним показался Язэп.

— Выход есть, — зашептал Фрол. — Канава выходит прямо к площадке под пролётом. Решётка стоит, крепления ржавые. Сниму.

— Подход?

— С насыпи не видать, ивняк закрывает. Но на самой площадке чисто и открыто. Если кто выйдет из дома и спустится по лестнице — увидит сразу.

— От площадки до дома далеко?

— Шагов сто. Может, сто двадцать.

Фрол забрал у Сидорова Гринин автомат. Я поднялся.

— Пошли. Сначала смотрим сверху.

Подъём на откос был крутой, в мокром мху и корнях, и мы лезли по нему по одному, хватаясь за стволы. Гринь шёл первым, за ним Язэп, потом я. Тарасов тащил Рота, Сидоров и Фрол замыкали.

С гребня открывался вид на дорогу, на мост и на пост. Я лёг на живот, раздвинул можжевельник и посмотрел вниз.

Дом и сарай стояли там, где и обещал Рот. Каменная сторожка — одноэтажная, приземистая, с толстыми стенами и узкими окнами, с тяжёлой дверью в железной накладке. Дым из трубы: топят, значит, внутри люди. Слева бревенчатый караульный сарай под двускатной крышей. Телефонная будка у дороги, шагах в двадцати от крыльца. Подъездная дорога с юга, гравий, просматривается далеко.

Всё остальное на его схеме отсутствовало.

Под навесом между домом и сараем стоял грузовик — знакомого типа, серый «Опель-Блиц» под брезентовым тентом. Рядом мотоцикл с коляской. У шлагбаума, поперёк дороги, стоял пулемёт на треноге, MG-34, судя по силуэту, и при нём дежурный: сидел на ящике и курил. Вдоль насыпи, по обе стороны от моста, ходили дозорные. Две пары.

Лёгкой штабной машины, о которой говорил Рот, не было вовсе. Под навесом стоял не штабной автомобиль, а грузовик из комендатуры. Значит, либо Рот описывал мне вчерашний пост, либо легковушка уже ушла — и тогда кто-то успел уехать отсюда с докладом.

Я вытащил часы. Начало седьмого.

Срок прошёл. Грузовик стоял под навесом, а пленных всё ещё не увезли, и вот это мне не нравилось больше всего. Немцы не опаздывают из лени. Значит, либо ждут бумаг, либо ждут указаний, либо ждут нас.

Пленные сидели у стены сарая. Связанные: руки за спиной, ноги в щиколотках. Один привалился к брёвнам, второй полулежал. Над шлагбаумом ещё горел фонарь, но утро уже серело. Пленные оказались в глубокой тени навеса, и лиц я разобрать не мог. Но посадка первого — плечи, наклон головы, то, как он сутулился, втянув голову, — была знакомой.

— Гринь. Твой? Проверь.

Он подполз, вжался в землю и смотрел долго — может, минуту, может, две. Потом отполз назад и сел на корточки. Лицо у него было такое, будто ему только что вернули долг, который он уже похоронил.

— Слава, — сказал он тихо. — А рядом… рядом Алёха, командир.

В этот момент дверь дома открылась, и на крыльцо вышел человек. Невысокий, плотный, в полевой форме и пилотке. Он спустился, прошёл под навес и начал орать на дозорных, возвращавшихся с северного конца моста. Орал коротко, зло, и по тому, как те подобрались и как быстро один из них побежал к сараю, я понял, кто это. На посту так орёт только один человек. Обер-фельдфебель Вебер, комендант.

Он подошёл к пленным, наклонился, что-то сказал. Слава поднял голову и слушал. Вебер постоял над ним, потом обернулся к дому и крикнул. Из двери вышел ещё один — солдат в расстёгнутой гимнастёрке. Вебер показал на пленных, и солдат сходил в сарай за верёвкой, поднял первого, поставил на ноги. Слава качнулся, но устоял. Второго подняли под руки и потащили. Обоих завели в дом.

Я лежал и вёл подсчёт врага. Щека прилипла к холодному мху, пальцы ног затекли от неподвижности, а в груди опять присвистнуло — я не заметил, когда перестал дышать ровно.

Четверо на насыпи. Один у пулемёта. Вебер. Солдат в гимнастёрке. Семеро.

Не четверо, как он говорил. Семеро.

Я отполз от гребня и повернулся к Роту, сидевшему между Тарасовым и Сидоровым.

— Ты сказал — четверо.

— Я сказал: Вебер, два караульных, водитель, — ответил он без запинки. — Я не знал, что машина из комендатуры придёт раньше. С ней приходит водитель и конвойный.

Это давало шесть. Я вспомнил дозорного, который только что вернулся с северного конца: шинель до колен в грязи, сапоги мокрые до самого голенища. Такие не с поста возвращаются. Такие возвращаются из леса.

— Один из них пришёл с прочёса, — сказал я. — Твои гуляют по всему участку и стягиваются сюда. К вечеру их тут будет двадцать.

— Возможно, — согласился он.

— А второй пленный?

— Про второго я не знал.

Врал он или нет, было уже неважно. Мы лежали на откосе в двадцати метрах от насыпи, за спиной у нас была тропа с дозорными метками, а под мостом — единственный путь внутрь.

— Фрол, Сидоров — со мной, — сказал я. — Тарасов, держи его здесь и не спускай глаз. Гринь, Язэп — на гребне, смотрите дорогу с юга. Пойдёт машина — свистите.

— А делать что будем? — спросил Сидоров.

— Слушать. Прежде чем лезть, я хочу знать, чего они ждут.

Мы спустились с откоса, перешли ручей вброд — по колено, прижимаясь к ивовым кустам, — и вошли в канаву.

Она была узкой, бетонной, с земляным дном, и вода в ней стояла выше колена, ледяная, пахнущая ржавчиной. От холода дыхание сорвалось сразу, и мне пришлось прижать рукав ко рту и дышать через него, коротко, чтобы не закашлять. Кашель поднимался откуда-то из-под рёбер и упирался в ладонь.

Решётка была там, где обещал Язэп: вваренная в бетонные стенки, старая, ржавая, с четырьмя болтами по углам. Два верхних сидели крепко. Два нижних насквозь проела ржавчина, шляпки крошились под пальцами.

Фрол осмотрел их, примерился, вставил в проушину плоский обломок железа и надавил. Болт скрипнул, качнулся, хрустнул — и в бетонной коробке этот хруст прозвучал так, будто ударили ломом по рельсу. Мы замерли все трое. Вода журчала у колен. Наверху, по насыпи, прошли шаги — размеренные, тяжёлые, кованые — и ушли на север.

Фрол выждал и взялся за второй. Со вторым справились тише. Сидоров упёрся плечом, надавил, и нижний край решётки отошёл от стенки на ширину ладони. Хватило, чтобы протиснуться боком.

Инспекционная площадка оказалась бетонной плитой под пролётом, между двумя каменными опорами: метра три в ширину, четыре в длину. С одной стороны ручей, с другой насыпь. Над головой чёрные от копоти и ржавчины балки. С северного берега сюда спускалась каменная лестница.

Фрол первым увидел то, ради чего стоило сюда лезть. В правой опоре, на высоте пояса, темнели штатные подрывные гнёзда: немцы готовили мост к уничтожению на случай отхода. Гнёзда высверлены, канавки под детонирующий шнур пробиты. Ни зарядов, ни провода — всё это лежало наверху, в доме или в сарае.

Он молча показал мне на них, потом провёл пальцем по канавке и постучал по бетону: мол, готово, только принеси.

— Сколько надо? — шепнул я.

Фрол показал два пальца, потом свёл ладони на ширину буханки: два заряда, вот такие. И добавил одними губами:

— И шнур. Метров десять.

Всё это лежало в сарае, за спинами семерых немцев, шагах в ста двадцати от нас. Опоры немцы сверлили сами, для себя, на случай отхода, — и получилось, что полработы за нас уже сделали.

Я мотнул головой: не сейчас. Фрол пожал плечами и отвернулся к решётке, но я знал, что он будет думать об этих гнёздах до самого конца.

Телефонный провод от будки уходил на юг, к комендатуре, по столбам вдоль дороги. Первый столб стоял на южном откосе, шагах в сорока от площадки, и от него до нас тянулась мелкая водоотводная канава, заросшая ивняком по самому краю.

Сидоров разделся до пояса, сунул мне гимнастёрку и пополз по этой канаве, толкая перед собой контрольную трубку с клипсами. Полз он долго. Я лежал на площадке, смотрел вверх, на балки, и слушал, как над нами по мосту ходят взад-вперёд две пары ног.

Потом он вернулся, мокрый и белый от холода, и передал мне наушник.

— Живая линия, — прошептал он. — Только там на немецком, я ни черта не понимаю.

Первый разговор был короткий. Вебер вызывал комендатуру и докладывал о пожаре: зарево видно с поста, лесничество на вызовы не отвечает, связь потеряна. Я лежал на бетоне, считал балки над головой и слушал, как Вебер просит выслать людей на поиски обер-уполномоченного. Комендатура ответила сухо: ждать, людей для поисков выделят после утреннего доклада.

Потом он вызывал лесничество. Долго, упрямо, четыре или пять раз подряд. Лесничество молчало — там были угли.

Я слушал линию минут пятнадцать. Отсчитывал, как утекает время, и уже почти решил снимать клипсы, когда Вебер вышел на связь снова. На этот раз не с комендатурой, а с кем-то выше — или с тем самым человеком, который отдавал приказы.

Новости были хреновые. Веберу подтвердили порядок: русского пленного и все папки держать готовыми к отправке, но без подписи обер-уполномоченного, его личного подтверждения по линии или отдельного письменного распоряжения груз машине не передавать. Я перевёл взгляд на Сидорова: тот лежал у края площадки, прижав ухо к бетону, и даже в полумраке я видел, как побелели его руки. Вебер ответил, что с лесничества вернулась часть людей, дорога на север перекрыта, а грузовик стоит под навесом с половины шестого.

Значит, грязный дозорный пришёл не один. Остальные уже успели разойтись по посту и смешаться с постоянной сменой.

А потом Вебер добавил фразу, ради которой стоило лезть в эту ледяную канаву:

— Ждём указаний обер-уполномоченного.

Я снял наушник и посмотрел на балки над головой.

Вот оно. Они ждали Рота. Живого. Считали, что он где-то в лесу и просто не может выйти на связь, и потому держали Славу с Алёхой в каменном доме вместо того, чтобы грузить их в кузов.

Мой собственный пожар купил им обоим несколько лишних часов жизни. Не из милосердия — из немецкого порядка, по которому без положенного подтверждения не увозят даже смертника.

— Сматывай, — шепнул я Сидорову. — Клипсы сними. Провод не режь.

Он пополз обратно, а я сидел на бетоне под мостом, слушал шаги над головой и считал.

Если Рот возьмёт трубку и отдаст приказ, Вебер выведет людей навстречу машине, отопрёт дом, снимет с поста половину дозора — и мы войдём туда, куда семерым немцам нас не пустить. Одна фраза. Один человек.

Он же — одной фразой, одним лишним словом, одной паузой не на том месте — положит нас всех у шлагбаума под MG-34. Так, как я сам когда-то положил на станции немецкий караул, сказав в трубку правильные слова правильным голосом.

А если мы не сделаем ничего, то через час придёт подпись, или новый приказ, или терпение Вебера, и Славу с Алёхой увезут в комендатуру, а оттуда — в тыл. И всё, что мы сделали за эти двое суток, сгорит вместе с лесничеством.

Я поднялся с бетона, протиснулся обратно мимо решётки и полез вверх, к откосу.

Рот сидел там же, где я его оставил, привалившись к стволу, и смотрел на меня снизу вверх. Он всё понял ещё до того, как я открыл рот, — по одному тому, как я к нему шёл.

Я сел напротив, на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Твои ждут указаний обер-уполномоченного, — сказал я по-русски. — Пленных не увезли только поэтому. Вебер не отдаст груз без твоего подтверждения.

— Я знаю, как он работает, — спокойно ответил Рот. — Он бы и меня не отдал без бумаги.

— Ты возьмёшь трубку.

Он молчал долго. Смотрел не на меня, а куда-то мне за плечо, на серое небо над насыпью, и здоровыми пальцами мял полу плаща. Считал. Он всегда считал.

— Возьму, — сказал он наконец. — Но не за то, о чём мы договаривались в русле.

— Цена?

— Слово, что я уйду отсюда живым. — Рот перевёл взгляд, и он остановился не на мне. — Только не твоё, Ковальчик. Твоё я уже слышал. Его.

Тарасов стоял в двух шагах, с ножом в руке, и смотрел на немца сверху вниз.

И молчал…