Цепь натянули так, что аж плечо заныло. Левая рука на перевязи болтается, правое запястье до мяса о железо сбито — осматривай больного как хочешь, только стрельцу-конвоиру в плечо носом утыкайся. Иван Иванович лежал на широкой лавке под собольим одеялом. С лица он совсем спал: губы запеклись, под глазами залегла синева, словно у утопленника. Углядев меня, царевич скривился. Глаза, однако, не мутные соображает, что вокруг творится, это радует.

Грозный сидел тут же, на низкой скамье у изголовья, уперев посох в половицы. Он был каким-то помятым, будто ночь напролет на этом стульчаке просидел. Тяжело поднявшись, царь указал на сына:

— Смотри, Сухой. Чего узришь — все выкладывай.

Я подошел, насколько конвойная цепь пустила, и показал на лоб царевича:

— Снять бы тряпицу.

Худой да бледный лекарь-немец покосился на царя, будто разрешения на плаху спрашивал. Иван Иванович сам нетерпеливо дернул подбородком:

— Развязывай, чего встал.

Помощник подсунул медную миску с водой. Немец принялся сдирать повязку. На виске ткань присохла к волосам; царевич зашипел сквозь зубы и зажмурился. Сама рана подсохла — длинная ссадина, края схватились, крови нет. А вот вокруг виска разлилась нехорошая багровая припухлость, аккурат по тому месту, куда лекарь свое снадобье мазал.

По моей просьбе подручный поднес свечу ближе.

— Расползлась краснота, — не сдержавшись, буркнул я вслух.

Царь шагнул из полумрака:

— Расползлась? С каких пор?

Прикусить бы язык, да поздно. Царевич на меня волком посмотрел, а Бельский у дверей аж весь подобрался.

Иван Васильевич медленно повернул голову к сыну. Царевич нехотя выдавил:

— Я к нему спускался.

— В поруб? — тихо спросил царь так тихо, что мороз по коже продрал.

— Да.

Грозный вскинул глаза на Бельского. Богдан даже не моргнул:

— С моими людьми ходил, Государь. Ни на шаг не отходили.

— Я велел к Сухому никого не пускать!

— Так и меня, выходит, под замок посадишь? — огрызнулся царевич.

Царь долго сверлил сына тяжелым взглядом, потом снова повернулся ко мне:

— За каким бесом ходил?

— Спросить хотел, — процедил царевич. — С чего Сухой вдруг в лекари полез.

— Ну и что, дознался?

— Нет, конечно.

Я не успел прикусить язык и выпалил:

— Да от удара твоего, Государь, ума враз прибавилось.

Царь прищурился. Взгляд у него сделался мутный, таким, наверное, на висельников смотрят перед тем, как табурет выбить.

— Длинный у тебя язык стал, Сухой.

— Богдан Яковлевич тем же попрекает, — брякнул я.

Это у меня нервы расшалились, не виноват я, что лишнее болтаю. Бельский в дверях только желваками поиграл. Государь шутку пропустил мимо ушей, махнув рукой:

— Гляди сына, да не зубоскаль.

Я снова нагнулся к подушкам.

— Жжет тут? — прикоснулся пальцем к вспухшей коже.

— Печет, — бросил Иван.

— Пуще, чем в порубе?

— Так же.

— На меня погляди.

Свеча чадила салом, зрачки толком не разберешь, но глаза за пальцем ходят, не косят и не двоят.

— Руки сожми. Обе разом.

Хватка слабая, вялая, однако пальцы одинаково сжались, ни одна рука не повисла плетью.

— Хватит уж, — обозлился царевич. — Ночью не насмотрелся.

— Ночью другое было. В голове звенит?

— Нет.

— А в брюхе?

Он невольно подтянул руку к ребрам:

— Крутит. То отпустит, то режет, хоть волком вой.

— После того, как испил, началось?

— Говорил уже. Да.

Это ты мне говорил, а Грозный, вон, не слышал, пусть тоже будет в курсе. Царь подошел вплотную, тяжело дыша:

— Сказывай толком, Ваня.

Царевич скрипнул зубами:

— Из чаши хлебнул — рот горечью обожгло. Потом нутро огнем занялось, и наизнанку вывернуло.

Иван Васильевич зыркнул на лекаря:

— До чаши маялся животом?

Немец затряс головой, прижимая локти к бокам:

— Не жаловался Государь царевич, не было жалоб!

— А рвота?

— После чаши, Государь, все после…

Царь повернулся ко мне:

— Стало быть, лоб расшиблен слегка, а нутро от питья горит?

Я задумчиво протянул:

— Лоб рассечен, Государь, кость цела. А вот что внутри головы после удара стряслось — бог ведает, от удара тоже рвать может. Только живот на пустом месте не крутит.

— От питья, думаешь?

— До чаши брюхо не маялось же. Как выпил — в горле запекло, следом кишки связало. Про отраву я не утверждаю, но что есть…

Царь помрачнел:

— Вот ты крутишь, прямо сказать боишься.

— Так соврать не хочу, Государь.

Лекарь влез с дрожью в голосе:

— Великий Государь, от сильного снадобья завсегда в горле дерет! Лекарство силу берет, оттого и тошнота!

— Ты сам-то знаешь, чего в ту чашу намешали? — спросил я немца в лоб.

Тот сглотнул и уставился в половицы:

— Не ведаю… Я сказал…

Тут царевич охнул, захрипел и согнулся в три погибели, поджав колени к самому подбородку.

— Опять! — крикнул царь, подойдя к лавке. — Ваня!

Иван мычал, вцепившись ногтями в живот. Немец кинулся к столику, схватил мутный глиняный пузырек, но я рявкнул:

— Стой! Чего суешь?

— Капли маковые, от боли…

— Те самые, от которых его скрутило?

— Другие, ей-богу, другие!

— Пошел вон, — осадил царь, и немец отшатнулся к стене, пряча пузырек в рукав кафтана.

Минуты через три царевича понемногу отпустило. Он разжал пальцы, уронил голову на подушку, тяжело дыша с присвистом:

— Воды…

Помощник поднес деревянный ковш. Иван сделал два мелких глотка, переждал, выпил еще немного. Нутро воду удержало, обратно не пошло. Я такое у коней с заворотом кишок сотни раз видел: главное — не совать лекарства вслепую, а дать желудку продышаться и понять, какую дрянь в него затолкали. Да уж, в мое время за падеж мерина на плаху не отправляли. А тут…

Царь погладил седую бороду, глядя на сына исподлобья:

— Держится вода?

— Держится, Государь, — ответил я. — Ночью он сказывал, что помалу входит.

Иван Васильевич оглядел меня с головы до ног:

— Ишь, обо всем выведать успел.

— Так тут моя жизнь на волоске висит, Государь. Приходится вертеться.

— Смотри у меня.

Царь повернулся к иконам в красном углу, размашисто положил три креста, потом хрипло окликнул опричника:

— Богдан.

— Здесь я, Государь.

— Пойду на колени встану, к Спасу. От ложа никого не отпускать, глаз с них не спускать.

В дверях Государь задержался, тяжело уперся взглядом в меня:

— Смотри сына, Сухой. Не убережешь…

— Сделаю, что смогу, Государь.

Дверь за царем захлопнулась. Бельский встал у косяка, скрестив руки на груди, немец забился в угол у печи, а царевич на постели тихо застонал и снова потянулся к ковшу.

Иван Иванович пил осторожно, цедя воду мелкими глотками и опуская ковш на край лавки. Пока нутро не выворачивало воду наружу стоило поторопиться.

Лекарь уже потянулся к виску с чистым отрезом холста, но я перехватил его движение:

— Смой сначала серую дрянь.

Багровая припухлость расползлась на пол-лба, и царевич морщился от непрерывного зуда.

— Пусть рана чистой побудет, — обратился я к Ивану. — До утра хотя бы.

Царевич кивнул немцу:

— Мой.

Служка торопливо подставил медный таз. Серый налет долго оттирали, вымывая въевшуюся мазь из засаленных волос у виска. Иван терпел, изредка дергая щекой, когда грубая ткань задевала ссадину. Когда смыли последнее, он осторожно провел пальцем возле уха и облегченно выдохнул, печь стало заметно меньше.

С царапиной быстро разобрались, а вот дальше начинались потемки, потому что состава зелья из царской чаши я не знал.

— Скажу что и раньше, Государь царевич: какую отраву тебе поднесли, я не ведаю.

Иван приоткрыл тяжелые веки:

На дубовом столике теснился добрый десяток банок и горшков — с лихвой хватило бы уложить в могилу небольшой гарнизон. В моем времени в ветеринарной аптечке хоть наклейки были с дозировкой и сроком годности, а здесь ничего не понятно.

— Стало быть, и противоядья не знаешь? — спросил царевич.

— А откуда ему взяться, если чем травили не знаю? Чудес не бывает.

Иван поморщился, то ли от моих слов, то ли от очередной рези в животе. Пришлось втолковывать на пальцах, что сейчас главное не пичкать нутро всем подряд и смотреть, как организм сам справляется. Поить водой, новые снадобья внутрь не совать, а живое серебро вовсе отставить.

При слове «серебро» немец вскинулся, как ошпаренный. Его обиду понять было легко, ртутью царевича лечили не первый год, а тут приволокли бывшего опричника в цепях со сломанной рукой, и тот с порога ломает заведенный порядок.

— Живое серебро от френчи прописано, — зачастил лекарь с сильным акцентом. — Царевич его издавна принимает, без него болезнь плоть источит!

— А я говорю убрать.

Иван Иванович прищурился, вглядываясь в меня:

— Ты ночью про десны допытывался.

— Допытывался.

— И про зубы спрашивал.

— Спрашивал.

Царевич провел языком по щеке:

— Два зуба еще по осени шататься стали. Один до сих пор пальцами вынуть можно.

Лекарь принялся толковать о дурных соках, немощи плоти и пользе обильной слюны. Спорить с ним о ядовитости ртути было гиблой затеей.

— Французскую хворь я врачевать не нанимался, — прямо сказал я царевичу. — До утра живое серебро отставьте. За ночь эта болячка никуда не денется, а в животе от него толку точно не будет.

По в, Иван Иванович махнул рукой в сторону мисок:

— Уберите. Прочь все снесите.

Служка тем временем потянулся к глиняной плошке со снятым молоком, возле которой лежали сырые яйца.

— Это кому еще? — спросил я парня.

— Царевичу, — испуганно буркнул тот. — Отраве силу сбить, утробу замазать, чтоб не пекло.

— Сырым молоком по обожженным кишкам? — я повернулся к ложу. — Чтобы обратно все вышло?

Иван скривился и прижал ладонь к ребрам, а стоявший у порога Бельский предостерегающе повел бровью, напоминая, перед кем я разеваю рот.

— Молоко тоже выбросить? — тяжело спросил царевич.

На мгновение мелькнула мысль об углях из печи. Нормальный аптечный активированный уголь связал бы часть яда, но совать в изъязвленный желудок печную золу вперемешку со щелочью — глупость. Слизистую во рту и без того разъело.

— Оставьте пока чистую воду, — ответил я. — Молоко, яйца и прочую стряпню унесите.

По знаку царевича со стола убрали все горшки, оставив только кувшин с колодезной водой и чистое полотно. Тут пожилой немец, видимо решив вернуть утраченное влияние, завел речь о кровопускании. Причем, заговорил вкрадчиво, дескать, царевич слаб, голова после отцовского удара гудит, а с дурной кровью уйдет и лишний жар.

Ожидаемо. Посмотрев на объем медной миски, которую немец уже приготовил для жилы, я едва сдержал ругань. После ночной рвоты Иван лежал иссушенный, с запавшими глазами, и под утро почти не мочился. Это же тяжелое обезвоживание, а здешние мудрецы собирались слить из больного последние пол-литра жидкости.

— Кровь трогать нельзя, — хмуро заявил я.

Немец залопотал, доказывая, что голове сразу полегчает. Пришлось оборвать его на полуслове и обратиться напрямую к Ивану:

— Из тебя за ночь вся вода вышла, ноги не держат. Жилу вскроют — сердце не вытянет, прямо тут на лавке и помрешь. Чтобы понимал, когда у мерина брюхо крутит…

Я осекся, чуть не ляпнув лишнее. Пора привыкать к тому, где нахожусь и с кем разговариваю. Иван криво усмехнулся потрескавшимися губами:

— Все на коня меня равняешь.

— С конем хоть проще… — все же вырвалось у меня.

— И кровь скотине без толку не цедишь?

— Только если задыхается. А резать шкуру ради забавы — такое себе…

Немец злобно прикусил губу, но перечить не посмел. Царевич откинулся на постель:

— Прочь нож.

Оглядев лекарскую челядь, я выбрал пожилого мужика с крепкими руками и спокойным, не бегающим взглядом. Пододвинув его к лавке, дал простые наказы: поить царевича по три глотка, сидеть рядом неотлучно и сразу бить тревогу, если начнется сильная рвота, если язык станет заплетаться, отнимется рука или больной перестанет узнавать людей. И главное — примечать, выйдет ли из него вода малой нуждой.

Царевич слушал эти указания с раздражением:

— Теперь служка еще и за моим горшком следить станет?

— Считай, легко отделался: жеребцам при таких коликах надо задний проход деревянным щупом проверять.

Краем глаза я заметил как Бельский закатил глаза. Иван тихо и хрипло рассмеялся, закашлялся, держась за бок, и снова прикрыл веки:

— Воды налей…

Служка ловко подставил ковш. Царевич выпил немного, прислушиваясь к животу, и сделал еще пару глотков, благо, спазма не последовало.

Лекари уволокли из покоя все лишнее, старый немец остался стоять у холодной печи, угрюмо поглядывая на меня исподлобья.

Пристроившись на краю дальней лавки так, чтобы тяжелая цепь не врезалась в натертое запястье, я стал наблюдать. Иван лежал тихо, с закрытыми глазами, дыхание его постепенно выравнивалось, а мужик у изголовья держал наготове чистый ковш, боясь шелохнуться.

Иван Васильевич вернулся из молельни, неся за собой дух восковых свечей. В покое было тихо, служка держал ковш обеими руками, а царевич, сделав пару мелких глотков, тяжело отвалился на подушки. За последние полчаса его больше не выворачивало, да и спазмы меньше тревожили. Можно было хотя бы перевести дух и не ждать новой судороги каждую минуту.

Тяжелой походкой подойдя к лавке, Государь размашисто осенил сына крестом и коснулся сухой ладонью его лба:

— Как ты, Ваня?

— Терпимо, — отозвался царевич.

Иван Васильевич цепким взглядом оглядел дубовый стол. Ни плошек с молоком, ни яиц, ни темных склянок на полотне больше не стояло, только деревянная чашка осталась да кувшин. С виска сына немецкую мазь тоже смыли начисто, приложили чистую ткань.

Развернувшись ко мне всем корпусом, царь опперся на посох:

— Сказывай, Сухой.

Без лишних витиеватостей я перечислил все по порядку. Чем проще звучали слова, тем внимательнее слушал Грозный. Дважды переспросил, кто именно велел готовить молоко и кто взялся за нож для кровопускания, но не стал гневаться, отложив эти сведения.

— Дальше что мыслишь делать?

«Дожить бы нам всем до утра», — мелькнуло в голове, но вслух такое говорить самодержцу не рискнул, учусь, однако, держать язык за зубами.

— Поить малыми долями да следить. Ежели опять рвота пойдет, в глазах двоиться начнет, язык отнимется или рука повиснет — все плохо.

— А зелья лечебные? — Государь насупил седые брови.

— Пока отставить в сторону.

— Все?

— Все.

Царь недобро сощурился, чуя в моих словах какую-то недоговорку:

— Прямо выкладывай.

Пришлось говорить без прикрас:

— Не знаю я, Государь, что в чашу подмешали. Отчего сейчас живот крутит — от вчерашнего питья, от ртутной хвори или все разом сошлось — тоже одному Богу ведомо. Голова после удара тоже вещь темная. Потому до утра трогать ничего нельзя: только покой и вода.

Ответ звучал убого, чего уж там. На лавке умирает царский наследник, вокруг стоят доктора с европейским образованием, а безродный опричник предлагает лечить государева сына колодезной водой. Впрочем, Иван Васильевич слушал терпеливо.

— А яд из нутра как выгонять? — хмуро спросил царь.

— А нечем пока выгонять, Государь, — вырвалось у меня прежде, чем успел подумать.

Сказал и тут же мысленно выругался. Царь уставился на меня так, что нужные слова сами собой посыпались:

— Ежели проведаем, какая отрава была, тогда и снадобье сыщется. А вслепую лить — плохая затея. Одно зелье против одной болезни годится, а от другой человека враз уморит.

Стоявший у печи немец даже рта не открыл. После запрета на кровопускание лекарь решил переждать бурю и поглядеть, сколько воли Государь даст узнику из поруба.

— Сам-то возьмешься лечить, если сыну хуже станет? — спросил Иван Васильевич.

— Возьмусь, коли пойму, отчего худо.

— А коли не поймешь?

Я глянул на постель. Иван Иванович лежал с закрытыми веками, но он явно слушал каждое слово.

— Лекарей созову и все, что приметил, начисто расскажу.

Царь словно ждал клятв или бахвальства. Но обещать чудеса в моем положении я не собирался.

— Жить Ваня будет, «лекарь»? — негромко спросил Государь.

Издевается. С другой стороны, вот он, главный вопрос. Я машинально потер ноющее запястье.

— Не знаю, Государь. Врать не стану.

Царевич открыл глаза, а отец даже бровью не повел, впившись в меня взглядом:

— Совсем ничего не ведаешь?

— Лишнего обещать не буду.

Иван Васильевич медленно пригладил бороду пальцами. За правду здесь редко жаловали, однако когда единственный наследник балансирует на краю могилы, стоило прислушаться к правде. А то, что Грозный не самодур, я еще из учебников знал.

Немец попробовал было встрять, забормотав, что оставлять больного без присмотра и капель — великий грех против медицины, но царь оборвал его взмахом руки:

— Ты вчерась питье подавать велел?

— Я, великий Государь, но не моя рука…

— Кто подал — сыщут без тебя.

Вот значит как. Судя по оговорке, лекарь не в курсе где его помощник и все стрелки перевел на него. И как его самого еще в темницу не впихнули на всякий случай. Я покосился на Бельского, тот внимательно слушал все что говорилось в этой комнате. Оглядев покой, царь принял решение:

— До утра Сухого слушать во всем. Лекарям от постели не отлучаться. Задумаете дать каплю снадобья — сперва ему покажите. На рану без его спроса тоже ничего не мазать.

У меня даже плечо перестало ныть от неожиданности.

— Государь… — попытался пискнуть лекарь.

— Никто тебя взашей не гонит, хотя надо бы, — осадил его Иван Васильевич. — Стой и гляди. Только вчера ты напоил царевича чудным зельем, досыта хватило.

Немец низко согнулся:

— Воля твоя, Государь.

Приплыли. Так вчерашний узник поруба получил право распоряжаться у постели наследника. Правда радости от этого никакой не было, на руках оставался полуживой парень с сотрясением мозга, многолетней ртутной интоксикацией и непонятным ядом в желудке.

Иван Васильевич подошел ближе, заглядывая мне в лицо:

— Ежели сыну хуже станет, с твоей шеи голова слетит.

— Понял, Государь.

— А кто мимо тебя что в чашу нальет — рядом с тобой на плаху ляжет.

Лекарские подручные втянули головы в плечи.

Тут подал голос царевич:

— Тятя, я пока в своем уме и говорить могу.

— Вот и подай голос, если Сухой дурить начнет.

— Я за ним с ночи приглядываю, — хрипло отозвался Иван. — От лекарей больше дурости вышло.

Оглядев меня с ног до головы, Государь ткнул посохом в сторону конвоира-стрельца:

— Железо с него скинь. Как он сына лечить будет станет в колодках?

Стрелец засуетился, загремел ключами и со второй попытки отомкнул замок. Стянув кандалы, я принялся растирать сбитое до сукровицы запястье, с наслаждением сжимая и разжимая пальцы.

— Поди, рад? — царь неотрывно следил за каждым моим движением.

— Рад, Государь.

Иван Васильевич тяжело прищурился, в глубине его зрачков мелькнуло что-то опасное:

— Ты прежде шапку мял да в пол глядел, а нынче больно складно баешь.

Вот и от царя прилетело. Стоявший у двери Бельский едва заметно подобрался.

— В порубе посидел, Государь. После этого и не так заговоришь. Времени подумать вдосталь было.

Царь долго вглядывался в меня, словно решая, позвать палачей сейчас или погодить, но все же отвернулся к сыну. Не поверил, конечно, просто отложил до поры.

Царевич снова попросил пить. Взяв ковш из рук служки, я сам отмерил ровно три глотка и подал Ивану. Наследник выпил, со вздохом уронил голову на подушки и смежил веки. Иван Васильевич заботливо поправил соболий мех на его плече, постоял немного и направился к выходу. Бельский бесшумно двинулся следом.

У самых дверей царь придержал шаг и негромко бросил опричнику:

— Богдан.

— Слушаю, Государь.

— Того пса, что склянку отроку передал, из-под земли достань.

— Ищем.

— Живым бери, чтобы до застенка донес на своих ногах.

— Все сделаю, Государь.

Дубовая дверь со скрипом затворилась за самодержцем. Бельский остался в покое, медленно повернулся ко мне и уставился на меня немигающим взглядом.