Матвей подхватил его под плечо. Помощник дернулся к ним.

Человек Бельского велел позвать лекаря. Пожилой мужчина появился быстро, подошел к Ивану. Я всматривался в него, но тот никак не походил на какого-то злодея. Царевича увели. Аксинья стрельнула глазками и ушла, виляя юбками.

Ладно, допустим все же, что лекарь отравитель, хотя и не похож. Не сам же он затеял такое дело? Кому это выгодно? Кто там был на очереди за престолом.

Борис Годунов? Да вроде бы нет, рано ему появляться. После смерти Ивана наследником станет Федор, муж Ирины Годуновой. Потом на престоле окажется сам Борис. В принципе, удобная цепочка.

Если Борис действительно затеял убрать царевича, то нужно больше улик.

Тьфу, в детектива я не нанимался. Я ветеринар. Могу лошадь вылечить, а мне тут царевичей и царевн подсовывают.

Я сел на лавку. С Годуновым все оставалось мутно. Выгода у него имелась, и именно это мешало. Зная будущую историю, я легко мог принять любую мелочь за доказательство.

Матвей снаружи кашлянул.

— Арсений.

— Чего?

— Аксинья передала: Елена Ивановна уснула. Живот почти отпустил. Ивану Ивановичу тоже лучше.

— Хорошо.

Он помолчал.

— И чего ты на нее все смотришь?

— Матвей, мне поутру голову с плеч могут снести, чего волнуешься?

Он поворчал и отошел.

Я устроил больную руку на груди. Со старой хворью Ивана я ничего сделать не мог. Если френчь и вправду означала сифилис, лечить ее было нечем. Можно перестать давать ему вредные лекарства. Из-за отсутствия антибиотиков надо выбирать между медленным разрушением организма сифилисом и высоким риском смертельного отравления ртутью.

Не повело все же Ивану. История странная, все вдруг перестало противоречить друг другу. Удар действительно был. Френчь тоже существовала, ртутью Ивана лечили. И высока вероятность того, что еще и травили.

Через несколько минут Матвей сообщил, что первую чашу нашли. Ее успели вымыть, в трещине на дне все же что-то осталось. Яков Михайлович забрал ее себе.

Лекарей расспрашивают.

Я лег на лавку. Спать все равно не получилось бы. Где-то за несколькими стенами лежал человек, который по известной мне истории должен был вскоре умереть.

И причин для этой смерти слишком много. Удар видели все. Старую болезнь знали лекари. Живое серебро Иван получал давно. Еще и ядом небось травят.

Я понятия не имел, что именно подсыпали царевичу. По осадку вещество не определить… До настоящей токсикологии здесь не хватало примерно всего, начиная с посуды и заканчивая лабораторией.

В двадцать первом веке я бы отправил кровь на анализ и узнал бы все. Заодно проверил бы почки, потому что после многократной рвоты и сильной жажды они начинали интересовать меня не меньше живота.

Я потёр здоровой рукой подбородок. Узнать вещество по боли в животе и жажде невозможно. Тем более Иван одновременно получил травму головы и годами терпел «лечение».

Если Иван удержит воду, шанс есть. Если рвота станет реже, ещё лучше. Если Иван начнёт путаться или одна сторона тела заметно ослабеет, придётся больше думать о голове.

Противоядия у меня не было. Промывать желудок человеку, которого уже рвёт после удара в висок, я бы не рискнул. Вызывать рвоту дополнительно тоже. Активированный уголь в кармане не завалялся.

За дверью кто-то торопливо подошёл. Матвей спросил имя, получил ответ и сразу выругался.

— Что там? — спросил я.

Он не сразу отозвался.

— Царевичу стало худо.

Я встал.

— Насколько?

— Игнат от покоев прибегал. Говорит, снова вырвало. Слаб совсем.

— Воду держит?

— Пьёт по малости. Иногда остаётся, иногда обратно идёт.

— Сознание?

— Арсений, я здесь стою. Сам его не видел.

Матвей приоткрыл дверь и остался снаружи. Я сел на край лавки, подальше от порога.

— У покоев лекарские люди сцепились, — продолжил он. — Их как раз допрашивали, когда царевичу хуже стало. Один что-то дать хочет, Яков Михайлович запрещает, всех, кто к питью прикасался, расспрашивают.

Матвей прикрыл дверь чуть сильнее, оставив щель.

— Наши всё равно на посох грешат.

Спорить с этим было трудно. Удар состоялся при свидетелях, через день все узнают, что отец ударил сына, сын слёг.

— После удара головой рвать может, — сказал я. — Так что совсем отбрасывать его нельзя.

— Вот.

Он вдруг понизил голос:

— На женской половине другое пошло. Девки опять про Божий знак говорят.

Я прикрыл глаза. Прохоодной двор какой-то. И откуда он все это знает?

— Передай им, для знамения пусть найдут кого поприличнее.

Матвей перекрестился.

— Ты бы с такими словами осторожней.

Я вздохнул. Матвей уже хотел запереть дверь, когда я спросил:

— Надеюсь, кровь царевичу пускать не собираются?

Он нахмурился.

— А надо?

— В таком состоянии могут и предложить.

— Лекари кровь пускают, когда человеку худо.

— Знаю.

— Тогда чего?

— Его рвёт, он мало пьёт и слабеет. Если сейчас ещё крови выпустить, лучше ему может и не стать.

Матвей сильнее нахмурился.

— Ты опять лекарей учишь.

— Я прошу передать Бельскому, если речь зайдёт. Пусть сам решает.

Матвей провёл ладонью по бороде.

— Ты раньше с людьми так не возился.

Я сдержал смешок.

— Видать, раньше государева сына у меня на глазах не убивали.

Матвей поскрёб ногтем косяк.

— И то верно.

Матвей покачал головой и запер меня.

Я вернулся на лавку и снова принялся ждать.

Что удивительно, я сумел уснуть. Видимо, стресс взял свое, да и организм все же не железный. Снился какой-то бред, что-то про опричников, судя по общему фону. Если это были воспоминания Арсения, то теперь понятно чего он все время молчал. С таким жутким прошлым, лучше помалкивать, чтобы ненароком не сказать лишнего.

Меня разбудил звук, в коридоре опять заторопились.

Матвей спросил:

— Кто?

Ему тихо ответили. Через секунду он отодвинул засов.

— Богдан Яковлевич.

Я поднялся. Бельский вошёл один. Матвей хотел остаться у двери, только Богдан остановил его взглядом.

— Стой снаружи.

Матвей закрыл за ним. Бельский выглядел хуже, чем несколько часов назад. Кафтан сидел как надо, пояс затянут как обычно, только усталость не прячешь. Сначала осмотрел мою перевязь, потом сел на край лавки.

— Хорошо устроился, Сухой. Караульный твой друг, Аксинья ходит, государева невестка спрашивает совета, царевич сам пришёл. Полезно государю было тебя посохом отходить, видимо.

— Второй раз пробовать не хочу.

Он смотрел на меня несколько секунд. Я его понимаю. Живешь годами бок о бок с человеком и в один прекрасный день он меняется, будто подменили. Радовало, что мы сейчас не в Европе, там за подобное могли сжечь. Хотя, тут тоже могли не церемонится, голову с плеч и всего-то делов.

— Лекарей расспросили.

Значит, Бельский пришёл за этим.

— Что сказали?

— Помощник его сознался. Какой-то человек встретил его во дворе, назвал имя, дал чудодейственное снадобье от хвори царевича. Обещал излечение, даже наживился на нем, правда обещал навестить после того как царевич выздоровеет — так был уверен в своем снадобье. А помощник-то чего — метит стать лекарем, послушался. Потом выяснилось, что видел он его раньше два раза.

— Где?

— Один раз в сенях, второй во дворе среди людей.

Бельский провёл пальцем по краю пояса.

— Государь хочет закончить дело. Кто-то же должен быть виноват. Ты подходишь.

Я вскинул бровь. Не удивлен.

— Быстро.

— Иван помрёт — Фёдор к престолу ближе. Дитя Елены Ивановны ещё родиться должно. Так что не волнуйся, Государь среди федорова окружения думает заговорщиков изыскать.

Я помолчал. Не сильно отлегло, конечно.

Бельский посмотрел на мою руку.

— Теперь про царевича. Что ты ему можешь сделать?

О как. Меня в лекари назначить собрались?

— А что с ним сейчас?

— Рвало. Воду пьёт по малости. Живот режет приступами, слабость усилилась. Говорит нормально.

Я вкратце расспросил о его состоянии, чтобы понимать масштаб проблемы. Честно говоря, даже не знаю чем помочь. Вылечить не реально, отсрочить его смерть — возможно. Но для этого мне нужна свобода. А Грозный явно не намерен мне ее давать.

Я вкратце объяснил ситуацию, Бельский помрачнел.

— Значит, помочь не можешь.

— Могу попробовать удержать его от худшего. Не давать его травить, живое серебро убрать. Часто и понемногу давать воду. Если вырвет лёжа, повернуть на бок. Следить отдельно за сознанием.

— И всё?

— Пока да.

— Мало.

— Мне тоже не нравится.

Он встал, прошёл до двери и вернулся.

— Френчь его сюда относится?

— Болезнь у него старая, ломота в ногах тоже. Живым серебром его пользуют давно. Это могло ослабить организм.

— Чудно ты вещаешь, Сухой.

Да я знаю, что уже напортачил, но что делать — жить-то хочется. А еще хочется, чтобы мои с виду безрассудные поступки не были напрасными.

У Бельского дрогнул уголок губ.

— Иван Иванович считает тебя дерзким коновалом.

— Это должность. Может назначат им? А то жить охота.

— Сухой.

— Ладно, молчу.

Бельский покачал головой. Что-то пробормотал, что раньше, когда я был молчаливым, был лучше.

В проходе кто-то быстро подошёл. Матвей спросил имя и тут же впустил человека ближе.

— Богдан Яковлевич!

Бельский поднялся.

— Что?

— Царевичу опять худо. Слаб совсем. Яков Михайлович просит вас скорее. И…Государь при нём.

Бельский направился к двери и вышел. Матвей снова меня закрыл.

Я остался один. Через несколько минут люди разошлись, только вдали ещё кто-то торопливо ходил по коридору.

Если это мышьяк, положение могло стать серьёзным очень быстро. Если другой яд — тоже. Я поймал себя на попытке перебрать в голове таблицу симптомов из института и сразу прекратил. Горечь и жжение встречались при разных отравлениях. Рвота тем более. Без анализа это угадайка.

Рассветало. Я находился в полудреме, когда в проходе снова появились люди. Матвей сразу отступил.

Ко мне вошел слуга и сообщил:

— Государь велел вывести Сухого из поруба и привести к сыну. Под охраной.

Мне нацепили цепи на руки и мы вышли из поруба. После нескольких часов в тесной каменной коробке в коридоре было просторно. Люди у стен расступались, разглядывали меня и цепь. Кто-то уже знал, куда ведут Сухого, потому что один служилый перекрестился.

До царских покоев оставалось совсем немного, когда навстречу выбежал еще один человекчеловек.

Матвей и еще один конвоир остановился.

— Что ещё?

— Государь велел скорее.

Мы двинулись дальше.

Служилый держал цепь почти у самого железного кольца. На правом запястье металл натер кожу, левую руку приходилось беречь в перевязи. После нескольких часов в порубе ноги затекли, поэтому первые ступени я прошел осторожно, стараясь не споткнуться и не доставить конвою лишнего удовольствия.

В прошлый раз меня вели сюда ночью. Тогда Александровская слобода запомнилась обрывками: огонь факелов, темные переходы, тяжелые двери, чьи-то лица. Теперь занимался ноябрьский рассвет, и впервые можно было понять, куда именно я угодил.

У крыльца дыхнуло холодомд. Ночью подморозило. На вытоптанной земле затвердели края колеи, мелкие лужи покрылись тонким льдом, а посередине двора сапоги продавливали грязь. С крыш свисали мокрые сосульки длиной в палец.

Люди уже топили печи. Над деревянными кровлями поднимался дым, местами его сыростью прижимало к крышам. За высокими срубами виднелись каменные постройки государева двора, а дальше над всем хозяйством поднимались главы храмов. В потемках я представлял слободу чуть меньше. Вокруг царских покоев кормится, служит и работает целый маленький город.

Конвоир потянул цепь. Пришлось идти.

Справа тянулся ряд деревянных служб. Под тесовыми навесами мужики разбирали привезенные дрова, складывая поленья в высокие клетки. Возле другого строения двое перекатывали бочки. Приказчик в длинном кафтане стоял рядом с дощечкой и что-то считал, криво поглядывая на каждую бочку.

Люди не сразу меня замечали. Потом один поднимал голову, шептал соседу, и уже через несколько шагов на цепь глазели все.

Старуха с корзиной остановилась возле стены и перекрестилась.

— Тот самый, — донеслось вслед.

Другой голос ответил:

— Колдун, говорят.

Возле поленницы кто-то тихо возразил:

— Какой колдун? Царевича спас.

Да уж, Арс, весело тут, однако.

За ночь двор придумал мне несколько биографий. В одной я травил государева сына, в другой спасал его по Божьему промыслу.

Матвей шел сзади и после очередного шепота буркнул:

— Не слушай.

Я и сам собирался, потому что впереди вывели лошадей.

Вот тут двор на несколько секунд перестал меня занимать.

Из широких ворот конюшенного двора конюший вывел гнедого мерина. Конь шел по подмерзшей земле, высоко ставил передние ноги и недовольно фыркал. Шерсть на груди еще хранила следы ночной влаги, под брюхом налипла солома. Следом вели серую кобылу под попоной. У нее с дыханием выходил густой пар, на ноздрях выступала влага.

Я невольно сбавил шаг. Гнедой берег левую заднюю, совсем немного. Обычный человек и не обратил бы внимания. На твердом месте конь ставил копыто нормально, а при повороте переносил чуть быстрее.

Конюший тоже заметил, остановил мерина, наклонился, провел ладонью по путу и поднял ногу.

Толковый мужик. Он расчистил копыто деревянным крючком, ощупал стрелку, потом посмотрел выше. Работал он уверенно. Я даже задержался, пока служилый опять не дернул цепь.

— Чего?

— Да конь хромает.

Он посмотрел туда.

— И что?

Матвей сзади усмехнулся:

— Вот теперь ты на себя похож.

Я промолчал.

Возле конюшен пахло сеном и навозом. Этот запах оказался первым за все время, что напомнил прежнюю жизнь чем-то нормальным. В денниках XXI века пахло почти так же, только вместо дыма от печей добавлялась химия для обработки и машинное масло.

У открытых ворот двое мальчишек тащили корзины с овсом. Один поставил свою на землю и полез ладонью внутрь. Я машинально оценил зерно. На вид чистое, сухое. Хороший корм. Рядом под навесом лежали охапки сена, и вот там один край мне уже не понравился: потемневший, слипшийся.

Если такое пролежит еще неделю в сырости, начнутся проблемы.

Хотелось подойти, растереть сено пальцами, понюхать. Вместо этого на руке висела цепь. Очень удачно сменил работу.

Дальше находилась псарня. Сперва собак выдал запах мокрой шерсти, затем из-за плетня показался псарь в овчинной шапке. Он вел на сворке двух длинноногих крупных псов. Одна собака рвалась вперед, вторая ленилась.

Арсений прежний, похоже, тоже понимал в собаках меньше, чем в конях. У первого пса на ухе белел старый рубец. Второму кто-то недавно промывал глаз: шерсть под веком была влажной, зато гноя не видно.

Псарь придержал их, пропуская нас.

Одна собака потянулась ко мне носом.

Служилый отогнал ее сапогом.

Я едва не сказал ему пару слов, потом вспомнил цепь. Пес тоже пережил оскорбление спокойно и потянулся к Матвею.

За псарней стояли хозяйственные клети и амбары, срубы подняли на высоких подклетах. Возле стен лежали жерди, рогожи, пустые короба. Мужики разгружали мешки с телеги; колеса за ночь примерзли к грязи, и двое сначала отбивали землю обухами топоров.

Телеги еще ходили. Настоящий санный путь, значит, будет позже.

Ноябрь здесь ощущался. Люди кутались в кафтаны, дворовые женщины прятали руки в рукава, лошади выпускали пар, а под ногами одновременно были лед и грязь.

Мы прошли мимо поваренного двора.

Там народу оказалось едва ли не больше, чем возле конюшен. На столе под навесом разделывали тушу. Один поварской человек работал ножом, второй собирал мясо в деревянные короба. Баба у двери скоблила миску песком или золой, потом долго ополаскивала водой. Рядом человек тащил чистое полотно.

С чистотой здесь все оказалось сложнее. Люди мылись. Посуду драили. Полотна меняли. Конюший после стойла сполоснул руки у кадки, прежде чем полез в мешок с овсом. Вот тебе и грязное средневековье. Я довольно хмыкнул.

Все выглядело чистым.

Возле колодца двое водоносов наполняли ведра. Один держал коромысло, второй опускал сосуд. Воду брали аккуратно, вокруг настелили доски, чтобы меньше месить грязь. Чуть дальше уже вылили помои в канаву.

Расстояние между чистой водой и грязной оказалось больше, чем я ожидал. Значит, порядок был. Просто его создавали опытом: что воняет, что портит воду, от чего люди чаще хворают. До микробов оставалось еще три века.

Я поймал себя на том, что перестал смотреть на слободу как на «грязное Средневековье».

Кто-то с рассвета кормил сотни людей. Кто-то чистил десятки стойл. Кто-то следил за зерном, мясом, дровами. Псарям надо было кормить собак, конюшне требовались сено и овес, государевым покоям — вода, свечи, белье.

А над всем этим стоял человек, способный одним словом отправить меня обратно в поруб.

Нас уже узнавали почти у каждого строения.

Возле амбара молодой парень проводил меня долгим взглядом и шепнул соседу:

— Заговорщик.

Через двадцать шагов женщина с узлом белья прижалась к стене и перекрестилась.

— Господи, сохрани царевича.

К кому относилась молитва, ко мне или к Ивану Ивановичу, не ясно.

Матвей сказал тихо:

— Еще день так походишь — песни складывать начнут.

Я нахмурился, не смешно так-то.

Чем ближе подходили к государевым хоромам, тем меньше становилось хозяйственного шума. Здесь уже не таскали навоз и не кричали на мальчишек. Служилые стояли у входов, посыльные говорили вполголоса. На ступенях кто-то заранее вытер грязь, возле двери лежала свежая солома для обуви.

Внутри было теплее. Мы прошли сени, потом еще один короткий переход. Запахи двора остались на одежде, а здесь пахло воском и лекарскими травами.

Меня ввели в огромную комнату. Тут горели свечи. Иван Иванович лежал у дальней стены, поверх рубахи его укрыли мехом. Рядом на низкой скамье сидел Иван Васильевич Грозный.

Да уж, с таким взглядом только смертников встречают. Ж-жуть…