Ноябрь 1581 года

Я поправлял край повязки на левой руке, когда снаружи послышались шаги. Следом прошел еще кто-то, по легкой поступи и звону посуды я решил, что служанка, а затем знакомый женский голос потребовал Матвея.

— Открой малость. Я к Сухому.

— Аксинья Лукьяновна, ступай обратно. К нему никого не велено.

— Вижу, служба тебе разуму не прибавила. Я ведь не в пляс его звать пришла.

— Мне Богдан Яковлевич велел не пущать никого.

— Воду тоже нельзя?

Матвей что-то буркнул, и я невольно улыбнулся. Женщину за дверью Сухой знал хорошо. Я «вспомнил» двор с лошадьми у коновязи и ее поставленный голос, которым она могла погнать девку за бельем или заставить служилого не мешаться под ногами.

Аксинья Лукьяновна. Заодно вспомнилась еще одна занятная мелочь: Матвей рядом с ней почему-то всегда становился мямлей. То седло сам подаст, хотя рядом конюший, то за водой вызовется, то в разговор влезет, когда его никто не спрашивал.

За дверью это подтвердилось.

— Давай сюда, — проворчал Матвей. — Я сам передам.

— Еще чего. Полотно уронишь, станет грязным, потом скажешь, так и было.

— Не уроню.

— Сперва руки покажи.

Снаружи засмеялась девушка, пришедшая с Аксиньей. Матвей велел ей молчать, сдвинул засов и приоткрыл дверь. Сам же загородил проход плечом.

За ним стояла Аксинья.

Ух ты! Теперь ясно почему Сухой ее запомнил. Лет тридцать, высокая, крепкая, с густыми каштановыми волосами, которые она собрала под темным платком. Несколько прядей выбились у виска. Кожа светлая, брови темные, а совсем рядом с верхней губой — маленькая родинка, на которой невольно задерживался взгляд. Я поймал какое-то знакомое ощущение. Сухой смотрел туда же не раз.

Пришлось перевести глаза на Матвея. Тот расправил кафтан и чуть приосанился, красуется.

Ага. Значит, родинка не одному Арсению нравилась.

Аксинья заметила мой взгляд.

— Живой, стало быть.

— Пока да.

— И не скажешь, что ума прибавилось.

Говорила она грубовато и с насмешкой. Видать, давно знакомы. Матвей повернулся к ней:

— Давай вещи. И все. Государев приказ я ради вашей болтовни ломать не стану.

О, ревнует? Я сдержал ухмылку.

Она передала ему небольшой кувшин, хлеб и свернутое полотно. Девушка за ее спиной держала второй узелок и старалась заглянуть через Матвеево плечо. Аксинья велела ей отойти подальше.

— Воды теплой принесла, — сказала она мне. — Полотно чистое. Государыня велела руку обмыть. — Чуть тише она добавила, — А хлеб мой, у нее про хлеб речи не было.

Какая забота, однако. Матвей по одному передал вещи. Он мне не позволил близко подойти: выставил ладонь и дождался, пока я отступлю на шаг, прежде чем положить сверток на край лавки.

— Вот так и стой.

— Я уже понял, что дружба наша переживает тяжелые времена.

— А неча друзей подводить…

Аксинья перевела взгляд с него на меня и увидела перевязь.

— Это кто тебе устроил?

— Сам.

Она подошла чуть ближе к двери.

— Покажи.

Я приподнял предплечье. Аксинья внимательно осмотрела повязку, потом мои пальцы.

— Крепко стянул?

— В меру. Если пережать, будет хуже.

— Откуда знаешь?

Уж слишком быстро она спросила. Матвей тоже посмотрел на меня. Эх, Арс, стоит следить за языком.

— У коней ноги видел. И разбитые, и распухшие.

Аксинья пожала плечом и фыркнула.

— Ну да, коней ты и прежде больше людей любил.

Не понял. Это уже ревность, но с ее стороны? Как тут сложно, однако. Только любовных треугольников мне тут не хватало, хотя девушка была в моем вкусе.

— Кони не задают вопросы, оттого и нравятся мне.

— Потому что говорить не умеют.

Матвей кашлянул, напоминая о себе и царском приказе.

— Все. Передали — ступайте.

Аксинья собиралась повернуться, потом взглянула на мою руку еще раз.

— Елена Ивановна спрашивала, сильно тебя государь задел.

— Рука цела. Пальцы двигаются.

— Так и передать?

— Скажи, что переживу.

Она помолчала.

— Хорошо бы и ей эту ночь спокойно пережить.

Я насторожился.

— Что с ней?

Матвей недовольно выдохнул:

— Арсений…

Аксинья тоже посмотрела на него, после чего ответила сама:

— Захворала. Живот тянет. То отпустит, то опять прихватит. Девки вокруг нее бегают, бабку-повитуху зовут.

Я подошел ближе на полшага, Матвей сразу положил руку на дверь, и пришлось остановиться.

— Кровь была?

Аксинья нахмурилась.

— Какая еще кровь?

— У Елены.

— Нет.

— А ребенка чувствует?

Она смотрела на меня сердито. Во странная. Сама же начала про Елену говорит, а теперь сердится. Или провоцировала?

— Ты чего это спрашиваешь?

— Так чувствует или нет?

— Говорила, шевелится.

Можно выдыхать.

— А боль усиливается?

— Я ей в живот не залезала. — Аксинья начинала злиться, но при этом стояла и отвечала, будто она обязана была это делать. — Жалуется временами. Потом отпускает.

— Много ходит?

— А тебе с чего такая забота о бабьих делах?

Спрашивала она по делу. Я посмотрел на Матвея. Тот внимательно слушал, и по его лицу ясно, что еще несколько странных вопросов и Бельский узнает об этом. С другой сторон, я же должен знать, что не зря рисковал жизнью и смог все-таки спасти ребенка Рюриковичей.

— Бабьих дел я не знаю, — сказал я. — Со скотиной видел похожее. После удара жеребую кобылу по двору гонять никто не станет. Со стельной коровой то же самое.

Аксинья прищурилась.

— Елену рядом с коровой поставил?

— Я про живот, Аксинья. Если тянет, пусть лежит и греется. Воду давайте, следите за кровью. Если боль станет сильнее или ребенок долго совсем не даст о себе знать — зовите повитух.

— Сам, стало быть, не полезешь?

— Куда? Я людей не лечу.

Матвей отвел глаза, скрывая то ли усмешку. Аксинья продолжала смотреть на меня. Родинка у губы делала ее лицо заметнее, особенно сейчас, когда она поджала губы и пыталась решить, что делать со сведениями Сухого.

— Раньше от тебя таких речей не было.

— Так раньше государь меня посохом не бил, — я хмыкнул.

— И что? От того в бабки произведен?

— Нет. Просто знаю, что беременной после удара покой полезнее беготни.

Она медленно провела пальцем по краю платка и повернулась к Матвею.

— Слышал?

— Я все слышал. Уже жалею.

— А я передам.

Матвей сразу помрачнел.

— Меня в ваши женские дела не впутывай.

— Тебя туда никто и не зовет.

Он покосился на нее, и я опять заметил «плотнический» взгляд. Матвей мог сколько угодно ворчать, но не спешил прогонять Аксинью.

Самое неприятное — мне тоже хотелось, чтобы она еще постояла. Вот только я пока не понимал, кому именно она нравилась сильнее: мне или человеку, чье тело я носил. Глупость какая, меня могут казнить, а я не головой думаю, а другим местом.

Аксинья забрала у девушки пустую корзинку и уже отошла от двери, когда вспомнила еще что-то.

— Раз уж ты в лекари подался, то знай, что царевичу хуже стало. Лежит и все спрашивает, что с ним.

Матвей сразу оборвал:

— Хватит.

Аксинья и сама поняла, что сказала лишнее. Она посмотрела на меня, потом на караульного и ушла вместе с девушкой. Матвей дождался, пока их шаги стихнут, закрыл дверь и вернул засов на место.

Я остался у лавки с теплой водой и чистым полотном. Да, попал…

Почти час я сидел не притронувшись ни к чему, переваривал сведения.

Я отвлекся на голоса. Аксинья вернулась. Она заговорила с Матвеем, и судя по его ответу, второй раз он не собирается уступать.

— Нет, Аксинья Лукьяновна. Ступай обратно. В прошлый раз я и так лишнего дозволил.

— Я от Елены Ивановны.

— Аксинья… Сухого велено держать одного и речей с ним не иметь.

— Мне спросить надо.

— Через меня спрашивай.

Она что-то ответила, я не разобрал. Матвей снова отказал, чуть менее уверенно. Потом Аксинья заговорила совсем иначе. Голос стал мягче, спокойнее, без привычной колкости. Вот вертихвостка, охмуряет бедолагу, а тот и плывет.

— Матвей, ну сам подумай. Я тебе беды хочу? Два слова скажу при тебе и уйду. Елена Ивановна сама велела. Коли после спросят, я скажу, что сама настояла.

Матвей долго молчал. И мне почему-то стало любопытно, как близко она к нему сейчас стоит. Через несколько секунд я разозлился на себя. Царевичу, возможно, становилось хуже, я сидел под замком, а мозг заняться глупостями.

Прекрасно, Арс. Только ревности мне тут не хватало. Причем оставался вопрос, чьей именно. Матвей наконец сдвинул засов и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы я видел половину его лица и Аксинью за плечом.

— Быстро, — сказал он. — Я слышу каждое слово.

Аксинья тут же вернулась к обычному тону:

— Слушай, это полезно.

Матвей посмотрел на нее с обидой. Я едва удержался от усмешки. Значит, мягкий голос предназначался для служебной необходимости. Аксинья встретилась со мной глазами. Каштановые волосы опять выбились у виска, родинка вновь притянула внимание. Я заставил себя смотреть выше.

— Елена Ивановна велела узнать, что ты скажешь про царевича.

Даже так? Интересный заход. Это я так в ее глазах возвысился?

Матвей кашлянул возле двери, напоминая, что время идет.

Аксинья продолжила:

— Девки там теперь про тебя всякое несут. Одна сказала, Господь тебя вразумил. Другая, что поставил в тот час сохранить Елену Ивановну и царевича.

Я поморщился. Только бы эти слухи не разлетелись по двору.

— Только этого мне и не хватало.

— Чего?

— Чтобы меня святым сделали.

Она хмыкнула.

— Плохой из тебя святой. — Аксинья чуть смягчилась, потом снова стала серьезной. — Елена Ивановна такого не говорит. Только сама видела, что ты за нее полез, потом мужа ее прикрыл. Считает, что раз Господь допустил тебе там оказаться, спросить твоего слова можно.

Вот как так получается, что вроде думаешь, что все плохо, а оказывается, что может быть еще хуже. При Иване Васильевиче подобная известность могла выйти боком.

— Что с царевичем?

Аксинья ответила:

— Людей узнает, говорит нормально. Рвало. Воды просит. Живот схватывает. И во рту с горлом жжет.

Я нахмурился. Рвота после удара по голове меня тревожила и раньше. Жажда тоже сама по себе мало что доказывала. А жжение во рту…

— А жжет после питья?

— Елене сказал, что так, да.

— Сразу начало или позже?

— Не знаю. Она спрашивала, отчего он воду просит, он и ответил.

— Живот до питья болел?

Аксинья раздраженно повела плечом.

— Арсений, я ему живот не смотрела. Что знала, то сказала.

Логично. Аксинья не лекарский журнал и не дежурная медсестра. С нее хватало и того, что принесла сведения.

— А еще того же состава давали?

— Пока нет, насколько знаю.

— Тогда передай Елене: если принесут, пусть муж второй раз не пьет, пока лекарь не скажет, что там.

Аксинья подняла брови.

— Думаешь, от него худо?

— Думаю, что рвота бывает после такого удара. Жажда тоже бывает по разным причинам. А вот если после питья жжет рот и сводит живот, я бы задумался, да человека не поил бы непонятными вещами.

Матвей посмотрел на меня.

— Ты теперь людей лечишь?

Я развел правой рукой. Да, прокол. Видать, Сухой выполнил годовую норму общения за последние два часа.

— Докатился. Ветеринар лечит людей.

Оба уставились на меня. Я это вслух сказал?

— Хм… такое дело, — поправился я. — Скотину если после лекарства рвет и брюхо крутит, второй ковш не наливают.

Матвей медленно покачал головой. Хорошо. Значит, лишнего я хотя бы сейчас не сказал. Аксинья внимательно смотрела.

— Что-то еще передать?

— Если чашу после первого питья не вымыли, пусть оставят.

— Зачем?

— Хочу увидеть, что на дне осталось.

— Ты по донышку узнаешь лекарство?

— Нет. Может, вообще ничего не узнаю. Вот только если все выбросят, тогда точно ничего не узнаю.

Она задумчиво повела головой. Кажется, Сухой совсем не похож на сухого.

— Ладно.

— И сосуд, откуда наливали, хорошо бы тоже не трогать.

— Еще что-нибудь? Может, лекарскую палату тебе сюда принести?

— В дверь не поместиться, — огрызнулся я.

Аксинья фыркнула. Матвей посмотрел на меня с явным раздражением:

— Весело тебе?

— Ага, особенно руке.

Аксинья задержалась у двери.

— Чудной ты нынче, Арсений.

— Это все посох.

— Ага, это посох тебе язык развязал?

— Посох… поруб… Когда думаешь, оставят ли голову на плечах, язык сам развязывается.

Она покосилась на Матвея, потом снова на меня. Аксинья хорошо знала прежнего Сухого и сейчас пыталась примерить мои слова к человеку, которого помнила. Я не стал придумывать длинную историю.

— Конями я занимался?

— Занимался.

— Раны видел?

— Видел.

— Живот у них крутило?

— И не раз.

— Ну так чего тебе еще надо…

Аксинья устало качнула головой.

— Дурной.

— Есть немного.

Аксинья уже собиралась уходить, когда я позвал ее.

— Скажи Елене еще одно. Про мои догадки лучше никому не говорить. Чашу пусть отложат.

Аксинья посмотрела на меня еще несколько секунд.

— Передам как сказал.

Матвей взялся прикрыть дверь. Перед тем как щель исчезла, я снова увидел маленькую родинку возле губы Аксиньи. Она поймала мой взгляд и неожиданно чуть улыбнулась.

Матвей это заметил. С этим тоже придется разбираться потом, если вообще переживу нынешний день. Матвей закрыл дверь и вернул засов. Он проводил Аксинью, потом вернулся на место.

Я сел на лавку. Все зависело от того, успеет ли Аксинья передать мои слова раньше возможных отравителей. Эту версию я не мог исключать.

После ухода Аксиньи я успел промыть руку и поправить перевязь. У поруба опять появились люди. Матвей заговорил почтительнее, и через несколько слов я разобрал:

— Государь царевич…

Я поднялся с лавки. Что-то я популярный нынче. Матвей заглянул внутрь, велел мне отойти к стене и шире открыл дверь. Рядом с ним стоял человек Бельского, знакомый по царским покоям. За ним появился Иван Иванович.

Шел сам, не похож на того, каким описывала его Аксинья. Правда двигался он медленнее, губы пересохли, под глазами легли тени. Сделав пару шагов, он прижал ладонь к животу, переждал и только потом выпрямился.

Глаза оставались ясными, это успокаивало.

— Сухой.

Я поклонился насколько позволяла рука. Царевич осмотрел лавку, кувшин и мою перевязь.

— Устроился.

— Насколько дали.

Матвей остался у двери. Человек Бельского встал рядом с ним. Иван Иванович подошел ближе.

— Елена сказала, ты расспрашивал ее про живот.

— Было.

— Аксинья передала, что ты велел мне больше того питья не брать.

— Просил, да.

— С каких пор ты лекарским людям указываешь?

Я ждал вопроса про чашу или рану, а Ивану важнее было понять, что произошло с самим Сухим.

— Никому я не указываю. Да и лекарем не стал.

— Тогда откуда забота? Я тебя помню. Богдан однажды привез человека после расспроса, ты его держал. У того лицо в крови было, и тебя это мало тревожило. А тут смотри ж…

Сухой помнил ту комнату.

— Я… много чего делал по приказу Богдана Яковлевича.

— Делал и молчал. Нынче жену мою бережешь. Меня защитил. И от питья отговариваешь…

— С конями давно я возился.

Я осекся. Вот ведь глупая ветеринарская привычка сравнивать все с ивотными. Тут не тот век, Арс.

Иван прищурился.

— Я тебе теперь конь?

— Нет.

Матвей у двери кашлянул в кулак. У Ивана дрогнул уголок рта.

— Разговорился ты, Сухой.

— День такой. Необычный.

А что еще говорить? Не приученный я с Рюриковичами общаться.

Он посмотрел на мою руку.

— Ладно. Что скажешь, сторониться мне лекарей этих?

Я решил все же расспросить царевича. А что он мне сделает? Ме терять нечего, а я хотя бы буду знать, что все не зря.

— Сознание теряли?

— Нет.

— Сразу мутило?

— Нет.

— В глазах двоилось?

— Тоже нет.

Человек Бельского недовольно спросил:

— К чему ведешь?

— Удар по голове всегда опасен. Только большую часть посоха приняла моя рука, да покров. После удара Иван Иванович стоял, говорил и живот у него тогда не болел.

Царевич снова прижал ладонь к боку.

— А сейчас болит.

— Когда это началось?

— После питья. Сначала горечь была, потом во рту жечь начало. Живот позже прихватило, уже у Елены вырвало.

Это совпадало со словами Аксиньи.

— Такое питье раньше принимали?

— Не припомню.

— А прежде чем вас пользуют?

Иван посмотрел озадаченно.

— Тебе зачем?

— Хочу понять.

Он помолчал, прошел вдоль стены и на обратном пути потер голень.

— Нога болит?

— Давно. Ломит.

Иван несколько секунд смотрел на меня.

— Есть у меня хворь. Давно.

— Какая?

Он покосился на свидетелей и нехотя ответил:

— Френчь.

Я не понял это слово.

— Что?

— Французская хворь. Лекарские люди давно пользуют.

А, сифилис, что ли? Ветеринарный диплом меня не делал венерологом. Про родственные трепонемы я что-то знал по институту.

— Чем лечат?

— Живым серебром. Натирают, дымом пользуют. Прежде пить давали.

Ртуть, значит. Да, с ртутью все понятнее. Тяжелый металл оставался тяжелым металлом в любом веке.

— Десны после лечения болят?

— Бывает.

— Слюны много?

— Бывает. Лекари говорят, это от хвори.

Так тоже могло быть. Человек Бельского слушал внимательно. Иван буркнул:

— Теперь довольно?

— Про вашу френчь я ничего не скажу. Живое серебро мне понятнее. Долго им пользоваться опасно.

— Лекарские люди меру знают.

— Хорошо, если знают. Я пытаюсь понять, отчего вам худо именно сегодня. Старая хворь была раньше, живым серебром вас пользовали раньше. После удара болел висок. Живот прихватило после чаши.

Иван медленно потер бок. Он спросил, зачем я велел оставить первую чашу.

— Посмотреть, что на дне. Может, запах что-нибудь даст. Скорее всего, ничего. Выбросить все равно успеют.

— Что ты хочешь за эту заботу?

О, стадия торговли началась? При дворе за такие старания редко довольствуются благодарностью.

— Сейчас хочу остаться живым.

— А после?

— Дожить бы до этого «после». Тогда и подумаю.

Царевич хмыкнул.

— На Сухого похоже.

Иван устало провел пальцами по повязке.

— Все равно чудной ты стал.

До конца он мне не поверил.

— Раз уж про раны столько знаешь, глянь.

Иван повернул голову к свету. Я подошел ближе, Матвей сразу выставил ладонь.

— Тут стой. Из поруба тебя никто не выпускал.

— Света мало.

Царевич велел принести свечу. Через минуту пришла Аксинья с подсвечником. Матвей при ее появлении снова расправил плечи. Аксинья подняла свечу возле виска. Родинка у губы на миг отвлекла, потом я занялся раной.

Рассечение выглядело терпимо: длинное, неглубокое, края уже подсохли. Кожа вокруг покраснела там, где оставалась серая мазь.

— Здесь жжет?

— Да.

По цвету было бессмысленно гадать о составе.

— Сам порез терпимый. Лекарство кожу дерет. Я бы смыл чистой водой и прикрыл чистым полотном.

Он задумчиво кивнул.

— Рот покажите, — сказал я.

— Зачем?

— После питья язык и горло жгло же.

— Смотри уж, коневал…

Аксинья тихо сказала:

— С конями он всегда ладил.

Иван открыл рот. Слизистая была раздражена, десны местами красные, воспалены. Причину по этому не назовешь.

В этот момент царевича скрутило и он ухватился за косяк.