Когда шаги за дверью стихли, я еще немного посидел на лавке, придерживая левую руку правой. Пока меня вели сюда, заниматься ею было некогда. Рядом все время находился Бельский или караул, во дворе пробирал холод, а я ждал, что в любой момент меня развернут обратно к Ивану Васильевичу.

Теперь вокруг были деревянные стены и слабый свет сверху. Времени внезапно оказалось много.

Я осторожно уложил предплечье на колени и начал с самого простого. Согнул пальцы, потом разогнул. Большой слушался хуже остальных, в указательном покалывало сильнее, однако двигались все. Ногтем правой руки провел по ладони и тыльной стороне кисти, проверяя чувствительность. Явного онемения не было.

Кисть оставалась теплой. Я надавил на ноготь указательного пальца и отпустил, когда тот посветлел. Цвет вернулся быстро. С кровотоком, похоже, все было терпимо.

Дальше пришлось заняться местом удара.

Рука распухла заметно сильнее, чем в царских покоях. На наружной стороне предплечья наливался большой багровый кровоподтек. Ближе к локтю кожу слегка содрало. Скорее всего, при ударе складки покрова сдвинулись и грубая ткань протащила по коже. Ссадина уже подсыхала.

Я начал осторожно прощупывать кости от запястья вверх. После прямого удара посохом можно отделаться ушибом, а можно получить перелом, который первое время выглядит совсем скромно.

По наружной стороне боль усиливалась. На самом плотном участке отека я надавил чуть сильнее, и сразу согнулся над рукой.

Пришлось несколько секунд посидеть спокойно.

— Молодец, Арс, — пробормотал я. — Еще раз туда ткни. Для надежности.

Сказал я громче, чем собирался, благо караульный снаружи никак не отреагировал.

Я продолжил чуть осторожнее. Явной ступеньки на кости или смещения не нашел. Локоть сгибался примерно до прямого угла, дальше боль резко усиливалась. Кистью пользоваться получалось.

В целом, вполне терпимый результат. Правда, диагноз «вполне терпимо» в медицине заканчивается разговором о том, что надо сделать снимок.

В прежней жизни я отправил бы такого пациента на рентген. С лошадью тоже искал бы повреждение выше и ниже места удара, затем обеспечил покой. Здесь до рентгена еще несколько веков, а из обезболивания у меня только мат, и то не помогает.

Закрытый перелом я не мог исключить. Значит, руку придется беречь и следить, чтобы своей самодеятельностью не сделать хуже.

Особенно беспокоил отек. После удара мне долго держали руки связанными за спиной, ремень пережимал запястья. Потом пришлось идти по холоду. Если сейчас туго перемотать предплечье, через час можно получить такую компрессию, что посох покажется мелкой неприятностью.

Мне нужна простая поддержка.

Я осмотрел лавку. Сделали ее грубо, один край уже расщепился. Правой рукой раскачал длинную плоскую щепу и отломил. Острый край пришлось обмотать тканью.

Ткань я добыл из нижней рубахи. Одной рукой долго возился со швом, пока не нашел место, где разошлись нитки. Первую полосу оторвал сравнительно легко. Со второй пришлось повозиться, в какой-то момент ткань выскользнула из пальцев.

Я выругался.

Работать одной рукой не удобно. Пришлось зажимать край рубахи зубами, а планку удерживать коленями. В клинике я давно позвал бы ассистента. Здесь рассчитывать приходилось только на себя.

Планку приложил вдоль предплечья как опору, подложив сложенную ткань. Слишком жестко фиксировать руку при таком отеке не хотелось. Одной полосой закрепил ближе к кисти, другую повязал выше места удара. Потом сразу проверил пальцы. Повязка держала и нигде заметно не давила.

Из оставшейся ткани сделал петлю через шею и уложил туда предплечье. С первого раза вышло плохо: кисть оказалась слишком низко, и руку начало тянуть. Я перевязал петлю короче.

Теперь можно было расслабить плечо.

Я посидел несколько минут, проверяя руку. Пальцы оставались теплыми и двигались нормально. Отек никуда не делся, зато при движении корпуса предплечье больше не болталось. Все это конечно мертвому припарка, но хоть что-то.

Ссадину хотелось промыть, однако воды мне не дали. Если принесут воду, сначала надо будет понять, насколько она вообще чистая.

В помещении было прохладно. Когда после недавней беготни тело остыло, стало заметно хуже. Я застегнул одежду плотнее и устроил поврежденную руку на груди.

Постепенно я привык к боли. Она оставалась сильной, зато теперь было понятно, какие движения ее усиливают.

Я попробовал подняться, помогая себе только правой рукой, и сразу понял еще одну неприятную вещь. Движения, о которых раньше даже не задумывался, теперь требовали осторожности. С одеждой уже возникнут проблемы. Верхом с такой рукой тоже далеко не уедешь.

Сухой до сих пор здорово выручал меня своей силой и привычками тела. Возле царской двери они сработали, помогли. Теперь одна рука висела у меня на груди, и возможности прежнего Арсения сразу сократились.

Когда с рукой стало понятно, я устроился на лавке и попробовал восстановить последние часы по порядку. Я привык разбирать неприятные случаи еще в прежней жизни.

В небольшой клинике иногда можно часами заниматься одним пациентом. А на крупном хозяйстве все иначе. Заболела одна корова — разбираешься с ней. Когда одинаковые симптомы появляются сразу у многих, приходится искать общую причину.

Несколько лет назад почти одновременно начали сдавать телята в отделении молодняка.

Сначала один отказался от корма. К вечеру плохо стало еще одному. На следующий день заболевших оказалось уже несколько, а через сутки заведующий требовал готовить изолятор. Директор звонил мне каждые пару часов и спрашивал, сколько антибиотика заказывать. Глупость какая, у меня все есть же.

Инфекция выглядела вполне разумной версией. Я ее не отбрасывал. Осматривал телят и требовал разделить группы. Только одна деталь не укладывалась.

В дальнем загоне никто не заболел. Возраст тот же, корпус общий. Персонал весь день ходит между секциями. Если зараза уже добралась до соседних групп, почему именно этих телят обошла?

Я сел с зоотехником и стал выяснять, чем кормили каждую группу. Оказалось, в дальнем загоне из-за задержки перевода еще расходовали остатки прежней смеси. Остальным уже открыли новую партию.

После этого пришлось идти на склад. Там сначала уверяли, что с кормом все в порядке и поставщик прежний. Я попросил показать мешки и накладные. К вечеру выяснилось, что при разгрузке перепутали часть товара. Несколько поддонов пришли из другой партии, а кладовщик раздал их вместе с основными.

После смены корма новые случаи почти прекратились. Больных телят, конечно, пришлось лечить.

Молодой врач потом спросил, как я догадался полезть на склад. Никакой особой догадки там не было. Когда одинаково заболевают многие животные, ищешь то, что у них общее. Здоровая группа в таких случаях тоже много о чем говорит.

Сейчас вместо телят у меня был Иван Иванович.

Тьфу, опять в голову эти ветеринарские аналогии лезут.

Посох прошел вскользь по лицу царевича. Иван Иванович удержался на ногах и разговаривал связно. Потом лекарь обработал рассечение возле виска сероватым средством, после чего кожа покраснела сильнее.

Пока старший еще занимался раной, помощник уже приготовил питье. Царевич сделал несколько глотков и попросил воды.

На этом факты заканчивались.

Что находилось в чаше, я понятия не имел. Возможно, обычное придворное средство после испуга. Могло быть что-нибудь горькое на вине. Раздражение возле раны тоже само по себе ничего не доказывало: местные лекари вполне могли считать жжение полезным.

С ударом по голове все было сложнее. В нормальной ситуации я первым делом собрал бы недостающие сведения.

Я усмехнулся.

За несколько часов успел попасть в чужое тело, получить посохом от Ивана Грозного и угодить в поруб. Самое время вдобавок объявить лекарей отравителями.

С этим я решил повременить.

Я повернулся к двери. Толстые доски, за ними караул. До царевича отсюда, наверное, было всего несколько сотен шагов, однако пройти их сейчас невозможно.

Через некоторое время я снова подумал о Бельском. Спокойный, собранный Богдан Яковлевич слишком хорошо знал человека, чье тело мне досталось. В царских покоях он несколько раз внимательно смотрел на меня, и теперь причина казалась очевидной: сравнивал нынешнего Сухого с прежним.

Каким был Арсений?

Я прикрыл глаза и попробовал осторожно потянуться за его памятью. С именами иногда уже получалось. С дорогами тоже. Если давил сильнее, начинал болеть висок, поэтому торопиться не стал.

Я сосредоточился на Бельском и его голосе. Вспомнилось низкое помещение.

У стены сидел человек со связанными за спиной руками. Волосы закрывали лицо, рубаха на плече была разорвана. Возле ног на грязном полу темнела кровь.

Сухой стоял перед ним. На носке сапога тоже засохла кровь. Сейчас этот сапог был на моей ноге.

Человек у стены тяжело дышал. Справа находился Бельский.

— Сухой делает, Сухой не спрашивает, — сказал Богдан Яковлевич.

Буднично, как давно понятное правило службы. Я открыл глаза и посмотрел на свои сапоги.

Что ты там делал, Арсений? Держал человека, пока его били? Может, бил сам?

Я попытался вернуться к тому эпизоду. Прежний Арсений протягивал руку к связанному, тот дернулся. Бельский что-то сказал.

Голова не просто разболелась, она закружилась.

Я прекратил.

Увиденного хватало, чтобы понять главное: Бельский поручал Сухому черные дела. Что именно там происходило, я пока не знал.

Фраза Богдана Яковлевича наверняка звучала не впервые.

«Сухой делает, Сухой не спрашивает».

Теперь его спокойствие после моего задержания воспринималось иначе. Бельский прекрасно знал, как его человек ведет себя после приказа. Знал привычки Сухого и наверняка представлял, что тот никогда не позволит себе при государе.

Сегодня этот человек внезапно повел себя не так, как должен был. Богдан Яковлевич наверняка уже задавал себе вопросы.

Я поправил перевязь и попробовал устроиться удобнее. Почти сразу вспомнился совсем другой эпизод.

Гнедая молодая кобыла мотнула головой, натянув повод. Во дворе было холодно, из ноздрей шел пар. Кто-то хлопнул дверью, и лошадь шарахнулась в сторону, едва не прижав служилого к стене.

Мужчина выругался и поднял плеть. Сухой перехватил его руку.

— Не тронь. Загубишь дурью.

Он сказал это спокойно, даже безэмоционально.

Служилый пробормотал что-то сердитое, правда плеть опустил. Сухой забрал повод и встал возле головы кобылы. Потом положил ладонь ей на шею и подождал. Он несколько раз давал повод слабее, позволяя лошади осмотреть двор. Потом повел ее к воротам по широкой дуге.

Кобыла пошла.

Я открыл глаза.

Получалось занятно. На одном воспоминании у Сухого кровь на сапоге. В другом он останавливает человека, собирающегося ударить испуганную лошадь. Это что, он животных больше любит, чем людей? А он мне нравится.

Дальше вспомнились уже совсем обычные вещи. Прежний Арсений ослаблял подпругу после дороги и поднимал копыто мерину, вычищая грязь. Серого коня еще раз просил провести по двору, потому что тот переднюю ногу ставил осторожно.

После дальней езды Сухой некоторое время шел рядом с лошадью пешком, прежде чем передать ее конюшему.

Я понимал эти действия. Сам делал похожее сотни раз, хотя причины формулировал иначе.

Ветеринаром Сухой, конечно, не был. Он ничего не знал о сухожилиях так, как знал я. Причин хромоты тоже не раскладывал по диагнозам. Зато много ездил верхом и обращал внимание на состояние коней.

Почему именно — пока неизвестно. Возможно, хороший конь стоил для него слишком дорого, чтобы дурным уходом не портить животное. Может, просто привык смотреть внимательнее остальных.

Торопиться с выводами о прежнем Арсении было рано. Мне достались два коротких эпизода, и ни одного я не понимал полностью.

Я знал причины колик и заражения ран. Разбирался в кормлении гораздо глубже прежнего Арсения. Сухой умел увидеть хромую ногу и хорошо обращаться с лошадью.

Разница огромная. Первым перемены в Сухом заметит Бельский. От этой мысли стало неуютно. Богдан Яковлевич наверняка ездил с ним и видел, как тот держится с людьми. Возможно, слышал одни и те же его ответы годами.

А за сегодняшний вечер я уже показал достаточно странностей.

Довольно долго снаружи было тихо.

Потом за дверью заговорили сразу несколько человек. Один спросил про смену, другой ответил. Звякнуло железо, по коридору прошли сапоги. Караульный дважды повторил сменщику приказ: Сухого держать отдельно и разговоров с ним не заводить.

Новый голос показался знакомым. Через несколько секунд человек за дверью выругался на сквозняк, и я вспомнил имя.

Матвей. Следом пришли короткие эпизоды совместных выездов. Потом вспомнилась ругань из-за седла, которое Сухой однажды взял без спроса. Матвей давно знал прежнего Арсения.

Караульные поговорили еще немного, после чего прежняя смена ушла. Минут через десять снаружи отодвинули засов. Матвей вошел с деревянной миской и кувшином. Под мышкой держал кусок хлеба.

Я узнал его. Он посмотрел на перевязанную руку, потом на меня и прикрыл дверь.

— Ну, Арсений, хорошо ты нынче службу справил.

Злость в голосе еще оставалась, однако с посторонним заключенным так явно не разговаривают.

Я осторожно поднялся. Матвей поставил еду на лавку.

— Государь руку так?

— Посохом.

— Знаю уже.

Я взял хлеб правой рукой. Есть хотелось сильно.

— Тебя сюда поставили?

— Сменился.

— По приказу Бельского?

— А по чьему еще.

Матвей садиться не стал. Держался возле двери и время от времени прислушивался к коридору. Приказ Богдана Яковлевича он помнил.

Я отломил хлеб.

— Что мне велено?

— Сидеть и молчать. Кто придет — только по слову Богдана Яковлевича.

— Вновь спрашивать будут?

— Не говорил он.

Я внимательнее посмотрел на Матвея.

Сухой ему доверял. Вспомнилась грязная дорога после похода. Один из двух коней захромал, Матвей ругался из-за оставшегося пути. Сухой потом шел рядом с лошадью пешком, а повод отдал ему. Кажется, я понял почему я-Сухой попал в охрану Елены.

— Матвей.

Он нахмурился.

— Чего?

— Ты меня к Бельскому привел?

Матвей помолчал.

— Чего вспоминать вздумал?

— Голова после всего дурная. Кусками помню.

Ему такое объяснение явно не понравилось.

— Я слово сказал. Давно. Мы тогда больше при конях вертелись. Ты ездил хорошо и молчал где надо. Богдану такие нужны были. Потом он сам тебя к себе взял. Не помнишь?

Вот откуда все начиналось. Сухой пришел к Бельскому не сразу, сначала кони и выезды. Потом служба стала ближе к Богдану Яковлевичу. Матвей когда-то за него поручился. Теперь, если Сухой свихнулся, Бельский вполне мог спросить с человека, который его рекомендовал.

— Потому и злишься? — спросил я.

Матвей резко посмотрел.

— Я тебе тогда добро сделал. Думал, человек ты надежный. А нынче государевой руки коснулся, меня… Богдан спросит, с чего ты такой стал, мне что говорить?

— Правду.

— Какую?

Я промолчал. Матвей криво усмехнулся.

— То-то.

Теперь причина его визита стала понятнее. Он хотел разобраться, что случилось со старым товарищем и во что сам когда-то влез, поручившись за него.

Я съел несколько ложек каши.

— Царевич как?

Матвей сразу повернулся к двери.

— Ты приказ слышал?

— Слышал.

— Так чего спрашиваешь?

— Потому что видел, как его ударили.

— И что теперь?

Он говорил уже тише. Снаружи прошел караульный. Матвей дождался, пока тот удалится.

— Тебе, Арсений, сейчас о своей шее думать надо.

— Думаю. И все равно спрашиваю.

Матвей выругался себе под нос.

— Худо ему.

Я перестал есть.

— Что именно?

— Воды просит часто. Животом мается. Мутит.

Этого я еще не знал.

— Когда началось?

Матвей раздраженно развел руками.

— Я при нем не стоял. От Игната слышал, тот у покоев сейчас. После того как вас разогнали, царевичу хуже сделалось.

— После питья?

— Откуда мне время знать?

Получить точную последовательность не получилось. Для диагноза такой пересказ годился плохо. Сами симптомы все равно настораживали.

— Его рвало?

Матвей выругался. Начал говорить, что Сухому надо о себе думать, а не о царевиче.

— Передай Бельскому одну вещь.

Матвей сразу помрачнел.

— Нет.

— Ты еще не слышал.

— А мне и не надо. Государь велел с тобой слов не иметь, а я уже здесь дольше стою, чем следует. Богдан узнает, что я еще и советы твои понес, оба крайними будем.

— Я лекарям не указываю. Скажи только про чашу.

— Про какую еще чашу?

— Царевич выпил после осмотра. Пока лекарь раной занимался, питье уже приготовили. Потом Иван Иванович сразу воды попросил. Если сейчас хуже, пусть хотя бы того же больше не дают, пока не разберутся.

Матвей тяжело посмотрел на меня.

— Ты конями занимался, Арсений.

— Занимался.

— Вот и оставь царевичей лекарям.

Я едва не ответил, что с животным после неизвестного средства поступил бы точно так же: наблюдал и не повторял дозу вслепую. Пришлось промолчать. Матвей слишком хорошо знал прежнего Сухого.

— Передай Богдану. Решит он.

— А когда спросит, откуда я это взял?

— Скажешь, от меня.

— И он спросит, чего я с тобой разговаривал.

Тут возразить было нечего. Матвей взялся за дверь, потом остановился.

— Я тебе и так лишнего сказал. Сам тебя когда-то к Богдану притащил, потому и пришел. Еще раз меня за собой потянешь — отрекусь, понял?

— Понял.

Он приоткрыл дверь и прислушался к коридору.

— Матвей.

Тот недовольно обернулся.

— Что еще?

— Если ему хуже станет, скажи мне.

— Совсем разум потерял?

— Скажи.

Матвей сжал губы и вышел.

Снаружи задвинули засов.

От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤

И да, количество «сердечек» влияет на появление внеочередной проды и вероятность расширения трилогии на большее количество томов)))