Иван Иванович растирал запястье и странно поглядывал на меня. Несколько мгновений назад я буквально окунулся в чужие воспоминания, где держал нож над связанным человеком.

— Вспомнил? — спросил он.

Бельский тоже ждал чуть прищурившись. Пленный сидел у стены, опустив голову; от него сегодня мы уже ничего не добьемся. Я придвинул лист с именами троих сбежавших слуг и спросил Богдана Яковлевича, когда исчез последний.

— Обозный через два дня после ловушки отпросился. К сроднику, говорил. До деревни добрался, там его видели. Дальше пропал. Конюшенного раньше хватились, наутро после той ночи. Еще один на следующий день исчез. Почему спрашиваешь?

Я пересчитал дни. Получилось даже хуже, чем думал.

— Поздно за ними вдогонку посылать. Они за это время могли до Москвы добраться, неделю там прожить и снова уехать.

— Сам знаю, сколько времени прошло, — поморщился Бельский.

Его раздражение было понятно. Несколько дней выжимал из пленного хоть что-нибудь, поднял своих людей в Слободе. Теперь получил обратно прежнего Сухого, а тот первым делом сообщил, что беглецов давно упустили.

— Я к тому, что искать их по дороге теперь бесполезно. Если им помогли уйти, могли дать денег и сменных коней. Позаботиться, где переночуют. Снег уже после их отъезда выпал. Остается каждого встречного расспрашивать, кто мимо него две недели назад проехал.

Иван усмехнулся, Бельский остался серьезен.

— А раньше ты что делал, когда опаздывал?

Я ведь уже знал ответ. Несколько минут назад сам прожил это вместе с Сухим. Человеку нужен ночлег, коню — корм. У кого-то приходилось просить помощи, с кем-то договариваться.

— Расспрашивал тех, кто его видел. Ты говорил, конюшенный накануне той ночи коня брал?

— Проверили, — сразу ответил Бельский. — Из конюшни ничего не пропало. Приезжих лошадей тоже пересчитали. Он одного коня вывел и вернул.

Очень похоже на Богдана Яковлевича. Он выяснял, мог ли слуга уехать верхом, потому и проверил, все ли лошади на месте.

— Какого брал?

— Не знаю. Нам тогда важно было, вернул ли.

— Давай узнаем.

Иван собрался идти с нами, но Бельский его отговорил. После саней царевич и так успел нарушить половину данных ему предписаний. Поворчал, потребовал рассказать, что узнаем, и остался в комнате.

Мы пошли во внешний конский двор. Снег под сапогами уже утоптали, возле сараев конюхи развесили факелы и заканчивали вечернюю работу. Ларион выслушал Бельского, потом позвал двоих, которые дежурили в нужный день.

Слугу оба помнили. С конем вышло сложнее: за две с лишним недели здесь выводили и приводили столько лошадей, что поди разбери, какую он брал.

— Гнедого вроде, — сказал один.

— Серого, из приезжих, — возразил второй.

— Да серого потом другой человек выводил.

Через минуту они уже выясняли, в какой день это было, потом заспорили о стойлах. Бельский терпеливо слушал.

— А хлопот после него с конем не было? — спросил я. — Подкову, может, меняли? Или укусил кого-нибудь, ясли погрыз?

Ларион фыркнул.

— Если ясли погрыз, тогда серый.

— Точно он, — подхватил молодой конюх. — Весь край размочалил. Мы его потом к стене переставляли.

Этого мерина я тоже помнил. Несколько дней спустя мне показывали его из-за прикуски: приезжий серый цеплялся резцами за дерево. Значит, во время ночной ловушки он уже стоял здесь.

— Которого мне потом показывали?

— Его самого, — подтвердил Ларион. — Он тогда у нас третий день стоял. Хозяин с людьми приехал, мерина на время оставил.

Теперь и конюх вспомнил. Слуга вывел серого после полудня, сослался на поручение. Вернул через несколько часов.

— Куда ездил? — спросил Бельский.

— Сам он, кажись, дальше ворот и не пошел. Вывел коня, другому отдал.

— Кому отдал?

Парень замялся.

— Из господских кто-то, должно быть. Кафтан на нем хороший был.

Бельский стал расспрашивать, сколько приезжему лет, какое у него лицо. Потом спросил про бороду. Тут конюх опять начал путаться: мужчина средних лет, борода русая, а может, темнее. Шапка меховая. Таких при государевой свите хватало.

Сухой в подобных случаях расспрашивал о поведении. Лицо можно забыть, особенно если только мельком глянул на человека. А вот что тот делал рядом с тобой, проще припомнить.

— Ты сам при нем был? — спросил я.

— Был, серого выводить помогал.

— Тогда вспомни, что он делал. При тебе садился? Платил кому-нибудь?

Бельский повернулся ко мне, но промолчал. Конюх снял с крюка повод, перехватил его из одной руки в другую. Попробовал показать, как все было, и сам же засомневался.

— Серебро давал, — сказал он наконец. — За овес, должно быть. Правой доставал. А повод вот этак держал.

Он прижал ремень к левой ладони.

— Почему так?

— Да рука у него была какая-то негодная.

Бельский поднял ладонь, останавливая меня, прежде чем я успел спросить про пальцы.

— Покажи, как помнишь.

Парень снова взял повод. Несколько раз переменил хватку, досадуя уже на самого себя.

— Вот эти он почти не сгибал.

Он показал мизинец и безымянный.

— Хорошо запомнил? — спросил Бельский.

— Что рука плохая — хорошо. А пальцы… Господи, две недели прошло. Кажется, эти. Он еще рукавицу зубами стягивал, когда за серебром полез. Я потому и посмотрел.

Теперь я ему верил. Странную руку конюх запомнил. Хорошо хоть сам признавался, в чем сомневается.

Бельский уточнил, когда серого вернули. Тот же слуга привел его через несколько часов, поставил в стойло и занялся обычной работой. Куда ездил незнакомец и зачем ему понадобился конь, никто не спрашивал. Больше конюхи ничего вспомнить не смогли. Да уж, проходной двор, а не конюшня.

На обратном пути Богдан Яковлевич долго молчал. Только возле ворот заговорил:

— В Слободе видели человека с такой рукой. Выходит, и сюда приезжал, перед ловушкой.

— Возможно.

Богдан Яковлевич сразу велел приготовить две записи. Одну надо было отправить в Слободу, вторую — его людям в Москве, искать мужчину с поврежденной левой кистью. Отдельно нужно было проверить родню и знакомых сбежавших слуг. Посылать верховых по их давнему следу он уже не собирался.

Иван нас дождался. Выслушал про серого мерина и приезжего, подробно расспросил о руке. Потом вернулся к тому, что занимало его с самого начала:

— Когда выезжать можем?

Я посмотрел на него, затем на Бельского.

— Какие сани готовят? Лошадей уже выбрали?

Утром во внешнем конском дворе вовсю готовились к отъезду. Возле ворот снег примяли, дальше местами обнажили старую колею. Ларион торопил людей: санный путь только устанавливался, особенно тщательно тяжелые сани проверяли. Часть обоза пока решили везти на телегах. Никто не знал, что за следующим селом — укатанный снег или мерзлая грязь с камнями.

Для Елены Ивановны приготовили крытые сани с широким сиденьем, где она могла вытянуть ноги. Я начал с ее лошадей. Одну кобылу хорошо знал по последним дням, вторую взяли из монастырских. Обе шли хорошо, были привычны к упряжи. Я попросил провести их рядом с санями. Потом велел слуге покачать полог и погреметь у задка деревянным ящиком.

Старшая только повернула ухо. Молодая шарахнулась на полшага, но тут же успокоилась.

— Эту пару оставим, — сказал я Лариону. — Старшая смирная, молодая рядом с ней освоится.

Он передал конюху распоряжение и повел меня вдоль стойл. За время стоянки одних лошадей брали для поездок по монастырским землям. Другие почти все время простояли, их выводили только размяться. Троих после первых морозов уже перековали. Еще у двух Терентий с утра проверял подковы и расчищал копыта.

Лошадей осматривал, как всегда: проверял ноги и спину. Заглядывал в рот, следил за дыханием. Копытами занимался отдельно. Но теперь все чаще прикидывал еще и то, кому на каком коне ехать. Под тяжелого человека в кольчуге лучше дать крепкого гнедого мерина. Сухой молодой конь был быстрее, но с таким всадником раньше утомился бы.

Невысокая рыжая кобыла годилась легкому гонцу: долго держала ход, спокойно отходила от других лошадей. А возле широкогрудого серого я задержался. Ларион собирался отдать его одному из молодых охранников, но я попросил оставить мерина запасным.

— Чем он тебе приглянулся?

Я и сам не сразу сообразил бы, что ответить. Пока рядом тащили жердь, мерин стоял спокойно. Конюх хлопнул дверью — тот даже не дернулся. Из соседнего стойла увели лошадь, но серый вслед за ней не потянулся.

— Если в дороге придется кого-нибудь пересадить, с ним возни меньше будет, даже от шума не шарахается.

Ларион согласился, а я еще немного постоял возле стойла.

Ближе к полудню конюх торопливо освободил проход: во двор въехал Иван Иванович на своем вороном. Судя по тому, как разгорячился жеребец, царевич уже успел сделать несколько кругов. Конь был хорош, и Иван сидел на нем с явным удовольствием. Уговорить его пересесть будет непросто.

После нескольких недель легкой работы вороной застоялся. Под Иваном шел собранно, слушался, но при каждом удобном случае норовил прибавить. У ворот вскинул голову. На развороте снова подался вперед, потом резко замедлил шаг, когда мимо протащили сани. Царевич справлялся уверенно, только все время приходилось придерживать жеребца и поправлять посадку.

— Давно на нем? — спросил я, когда Иван остановился возле нас.

— Сегодня только вывел. А что?

— В дорогу лучше другого взять.

Царевич посмотрел на меня, и Ларион благоразумно занялся ближайшей подпругой.

— С какой стати? Чем этот плох?

— Застоялся. До Москвы будешь его сдерживать.

— Я своего коня знаю.

Я пожал плечами, намекая, что он только выздоровел, зачем ему лишняя возня.

Иван погладил жеребца по шее. Тот переступил и потянулся к стоявшей впереди лошади.

— Конь здоров?

— Здоров.

— Тогда отстань от него.

Я указал Лариону на темно-гнедого мерина, которого утром оставили для верховой езды. Конюх вывел его из стойла. Мерину было лет десять. Крепкий, с широкой спиной, стоял смирно. Иван разглядывал без восторга.

— На этом предлагаешь ехать?

— Хотя бы до первого ночлега. На вороного потом пересядешь. Сам окрепнешь, его за это время поработают.

Царевич хотел возразить, но все-таки спешился. Сел на гнедого и проехал по двору шагом, затем пустил короткой рысью. Мерин спокойно миновал сани, переступил через разбитую колею возле ворот. Сзади зашумели обозные, а он даже с шагу не сбился.

Иван сделал еще круг и вернулся.

— Скучно на таком ездить.

— Зато к вечеру не устанешь.

Он покосился на меня, потом посмотрел на вороного. Конюх водил жеребца вокруг коновязи: удержать его на месте никак не удавалось.

— Ладно. До первого двора на гнедом, дальше решим.

После царевича уговаривать остальных стало легче. Рослый мужчина из его охраны, в тяжелом зимнем кафтане, собирался ехать на молодом гнедом. Невысокому гонцу достался широкий мерин, способный весь день нести куда больший вес. Я прикинул и попросил их поменяться.

Гонец кивнул на молодого:

— Этот порезвее моего будет?

— Ты легче почти на треть, оружия меньше. А ему, — я указал на охранника, — на широком сподручнее. Особенно на подъемах.

Они поменялись. Только тут я задумался, почему так быстро решил. Сразу учитывал, сколько всадник весит вместе с седлом и оружием, куда ему предстоит ехать. Прикидывал, зачем вообще может понадобиться этот человек в дороге. Рассуждал здраво, но делал это почти без усилий, словно давно привык.

Из монастыря вышли еще в темноте. Во дворе пока оставили зажженные факелы. Люди переговаривались вполголоса, конюхи по одному выводили лошадей к воротам. Перед отправлением я успел пройти вдоль обоза: проверил пару Елены Ивановны и гнедого под Иваном. Осмотрел еще нескольких упряжных.

Серого посадили в телегу с моими вещами, подстелив соломы. Щенок сразу добрался до ремня на сундуке. Проходившая мимо Аксинья вытащила кожу у него из пасти и сунула взамен старый обрезок.

— Сам потом сундук чинить будешь, — сказала она мне.

— Учту.

Аксинья вернулась к саням Елены Ивановны. Серый занялся обрезком.

За воротами мы растянулись по дороге. На первых верстах ехали легко. Проезжие уже укатали снег, возницы везли сани ровно, почти без тряски, телеги направляли по старой колее. Я было понадеялся, что и дальше так пойдем.

Иван ехал впереди саней. Гнедой держал ровный шаг, спокойно пропускал встречных.

Дальше пришлось сбавить ход. На открытом месте ветер сдул снег с бугров. До морозов здесь разбили землю колесами, теперь лошади тащили груз через затвердевшие гребни. Спустя несколько сотен саженей опять попадался хороший снег, за ним — голая земля. Кое-где приходилось объезжать ямы. На узких участках возницы проводили сани по самому краю старой колеи.

Упряжные быстро уставали. На ровном подъеме кобыла тянула бы с одинаковым усилием. Здесь она то шла свободно, то через десять шагов опять наваливалась грудью на хомут. Возницам тоже хватало работы. На спусках придерживали лошадей, где могли — направляли пары по более ровному месту. Иногда слезали и шли рядом.

На трудных участках возницы сами проверяли хомуты и шлеи, напоминать уже не требовалось. Когда выбрались на ровное место, прибавили ходу и к полудню добрались до небольшого селения. Там решили дать лошадям передохнуть.

Серый сидел в телеге, широко расставив лапы, и смотрел по сторонам с явным подозрением. Судя по всему, путешествовать ему уже разонравилось. Кожаный обрезок рядом был почти цел.

Я поставил щенка на землю. Сперва он ступал осторожно, потом освоился и сунул нос в снег. Аксинья принесла воды в небольшой деревянной миске.

— Полдороги через борт лез, — сказала она.

— Удержала?

— Вещи хорошо привязали, между ними застревал. А то давно бы по сундукам бегал. Непременно самый дорогой выбрал бы.

Серый попил, затем обошел телегу и вцепился зубами в ремень на оглобле. Аксинья легонько оттеснила его сапогом.

— Ну-ка, обратно.

На этот раз в соломе щенок сразу устроился. Вскоре уснул.

После привала опять пришлось ехать по плохой дороге. На длинном подъеме люди спешились, чтобы облегчить лошадям работу. Иван тоже слез с гнедого и повел его в поводу. Никто его об этом не просил.

Наверх он дошел сам. Несколько минут постоял, переводя дыхание, потом сел в седло. Устал заметно сильнее, чем хотел показать, зато хоть перестал торопиться.

Я тоже поднимался рядом со своим конем. По пути прикидывал, где удобнее держать запасную лошадь, кого в случае нужды послать вперед. Думал об охране саней и о том, кому вернуться за отставшими. Прежде пришлось бы над всем этим поломать голову. Теперь я рассуждал так же привычно, как оценивал дорогу и состояние лошадей. Польза была несомненная, но привыкнуть к этому я еще не успел.

До очередного двора добрались в сумерках. Конюхи принялись распрягать пары и разводить лошадей по местам. Иван спешился, погладил гнедого по шее и отдал повод своему человеку.

— На завтра его же оставьте.

Я улыбнулся и направился к вознице: тот уже тащил от сарая другой хомут.

К тому времени, как всех устроили на ночлег, совсем стемнело. Государевых разместили в большом дворе, обозные повозки поставили вдоль соседних изгородей. Лошадей отвели по сараям и под навесы.

Я задержался в конюшне.

В горницу пришел, когда Иван Иванович уже ужинал. Елена Ивановна сидела у стены на широкой лавке, вытянув ноги поверх свернутого тулупа. Утомилась, хотя держалась.

Хозяин двора вошел вместе с одним из людей царевича.

— Государь царевич, гонец с западной дороги. Грамоты привез.

Иван отставил миску. Ввели гонца. Мужик приехал изрядно вымотанный: сапоги до голенищ в грязи, на плечах мокрый снег. Борода слиплась. Он поклонился, достал из-под кафтана кожаный чехол и подал его царевичеву человеку.

Иван сломал печать и начал читать. Сначала лицо у него было прежним, потом он придвинул свечу и перечитал середину письма.

— Псков стоит.

Елена Ивановна перекрестилась.

— Слава Богу.

Иван прочел еще несколько строк.

— Баторию приступы дорого обошлись. Теперь посольских людей к переговорам собирают. Папский посол Поссевин опять между сторонами хлопочет.

Имя я узнал. Антонио Поссевино я помнил по школьной истории довольно своеобразно. В моем времени на него ссылались, когда рассказывали, как Иван Грозный убил сына посохом. Потом спорили, можно ли этому верить. До картин на тот же сюжет оставалось еще несколько веков.

Сам царевич сидел передо мной, живой и уставший после дороги.

Бельский попросил грамоту и быстро прочитал.

— Где встречаться будут, уже решили?

— Пока к Запольскому Яму собираются. Отцу надо решать, что отдавать, чего назад требовать. И кому переговоры вести поручить. Засиделся я здесь.

Последние слова Иван сказал очень расстроенно.

— Завтра надо быстрее идти.

— Насколько быстрее? — спросил я.

Иван посмотрел на меня. Похоже, собирался ответить резко, но сдержался.

— Сколько можем прибавить, чтобы обоз целым дошел?

— Если дорога лучше будет, немного времени выгадаем. Все равно нам ждать сани Елены Ивановны и тяжелые повозки. Погоним сейчас — больше простоим, пока лошади отдохнут.

— Из-за меня тоже всех задерживать не надо, — сказала Елена Ивановна. — Сегодня ведь доехала.

Иван нахмурился.

— Мне надо, чтобы отец скорее получил от меня весть.

— Так отправь гонца со сменой лошадей. Он на несколько дней нас обгонит.

Бельский отложил грамоту.

— Верно. Пошли своего к Государю. А я отдельно человека в Москву отправлю.

Иван повернулся к нему.

— Беглых искать?

— И того, с больной рукой.

Богдан говорил довольно задумчиво. Он собирался поручить розыск своим людям в Москве, передавать такое через обычную переписку не хотел. Его знакомые могли тихо проверить дворы, где прежде служили исчезнувшие, расспросить о мужчине с поврежденной кистью. Посланцу надо было добраться до них напрямую.

— Вместе поедут? — спросил Иван.

— До развилки могут вместе. Дальше мой свернет.

Царевич больше расспрашивать не стал. Велел позвать писца и двоих своих людей. Через несколько минут ему освободили край стола, принесли чернильницу. Кто-то еще искал сухую бумагу.

Иван диктовал отцу письмо. Вести получил, готов вернуться к государственным делам и заняться переговорами. Здоровье восстановилось, дорогу переносит, едет обратно. Отдельно просил присылать навстречу известия о войне и переговорах.

Я поднял голову. Грамота о моей участи у него была, интересно, как мою судьбу решат. В какой-то момент меня начало это злить. Почему кто-то должен что-то решать в моей жизни? Может махнуть рукой на весь этот род, царство и свалить?

Пока я размышлял и искал оправдания окружающим, определились с гонцами. К полуночи закончили. Гонец Ивана должен был выехать затемно. Человек Бельского собирался позже, чтобы их отъезд меньше связывали между собой.

В отведенной мне комнате Серый сонно заворчал, покрутился на подстилке и снова улегся. Я тоже лег. За стеной еще долго ходили и переговаривались.

Подняли меня до рассвета. Царевичев гонец сидел верхом. Иван сам передал ему запечатанную грамоту, негромко напутствовал. Слов я не разобрал. Люди у ворот отворили створки, всадник вывел гнедого на дорогу шагом. Прибавил только за околицей.

Надо что-то придумать, чтобы получить боярство. Надоели…