Я посмотрел на Ивана Ивановича, потом на Бельского. Богдан Яковлевич держал ладонь на листе с именами трех беглецов. Оба ждали ответа, словно царевич спросил меня о чем-то привычном.

— Это в чем же я мастер?

Иван нахмурился.

— Ты беглых искать умеешь. Вспомни, как Микулина привез.

Микулина я не помнил. Бельский пристально посмотрел на меня.

— А гнедого его помнишь? Ты еще бранился, что такого мерина загнали из-за дурной головы. Под Клином дело было. — Бельский прищурился и прошептал, — Аль, царь-батюшка все мозги тебе вышиб?

При упоминании гнедого в висках резко кольнуло. Я ухватился за край стола. Обычно после такого вспоминалось что-нибудь короткое: рукав, кровь на сапоге. Иногда я слышал голос, но разобрать, кому он принадлежал, не мог. На этот раз боль все не проходила, а спустя несколько мгновений я уже стоял во дворе.

Под рукой горячая шея рыжего жеребца, шерсть на ней слиплась от пота. Я знал, что зовут его Буян и неделю назад он рассек заднюю ногу о наст. Помнил даже, что старший конюх сегодня снова будет ругаться из-за мякины в овсе. За голенище я сунул нож, в ворот кафтана зашил три серебряные монеты. Мне едва перевалило за двадцать. Я мерз во дворе Александровской слободы и второй час ждал, решат ли государевы люди, годен я им на службу или можно ехать обратно.

Нас собрали с десяток. Кто-то прибыл со слугой и двумя конями, кто-то, как я, явился один. Подьячий время от времени выходил из сеней и выкликал очередного служилого. Одного отпустили почти сразу. Другого держали долго; выбравшись наконец во двор, он велел своему человеку седлать и до самой коновязи бранился вполголоса.

Рядом со мной грел руки над жаровней пожилой сын боярский из-под Ростова. Он кивнул на уходившего:

— Из-за шурина его завернули. Тот у князя служит, а здесь нынче всю родню до последнего человека переберут.

— И шурина хватило?

Мужик покосился на сени и поднес ладони ближе к жару.

— Государь себе особый двор собрал. Земли поделил: часть в опричнину взял, прочими по-прежнему ведают. Теперь людей набирает, чтоб от князей здешних поменьше зависели. Так что про родню тебя непременно спросят. И у кого кормился, тоже вспомни. Коли денег кому должен — лучше сразу скажи.

До этого дня меня все это мало касалось. Государь отвел себе часть городов с волостями, перевел туда своих служилых. Прежних владельцев с иных земель велели переселить. Остальной страной управляли прежним порядком; ее уже называли земщиной. Для меня пока важнее было другое: кто станет моим начальником и куда пошлет. Если примут, и назначать на службу, и спрашивать за нее будут здесь, при государевом дворе.

В моем веке я представлял себе опричнину совсем иначе. Здесь люди мерзли, дожидаясь, когда их позовут, и переживали из-за какого-нибудь шурина. Прежде чем взять их на службу, царь хотел выяснить, кому они приходятся родней и чьей помощью пользуются. Молодому Сухому надо было ответить на те же вопросы.

Меня позвали после полудня. За столом сидел подьячий, рядом устроился мужчина лет сорока в хорошем темном кафтане. Оказалось, обо мне уже немало записали на лежавшем перед ними листе.

— Отец твой где служил? — спросил мужчина.

Я ответил. Он тут же назвал дядю по матери и поинтересовался, давно ли мы виделись. Потом добрался до мужа двоюродной сестры. Тут мне самому стало любопытно: я об этом родственнике едва помнил.

— С людьми князя Шуйского знаком?

— С двумя в обозе сходился. Одного Гришкой звали, второго имени не помню.

— Что за дело у вас было?

— Овес у них покупал. Потом еще раз встретились на постоялом дворе.

— Деньги занимал у них? Письма куда-нибудь передавать просили?

— Ничего такого. За овес я сам платил.

Мужчина спросил еще, обращался ли я к ним с просьбами за других людей. Подьячий записывал ответы. Потом меня расспрашивали, кому я должен и кто помогал после смерти отца. Выясняли, у кого останавливался в Москве, к кому пошел бы за деньгами в случае нужды. Через некоторое время мужчина опять завел речь о Гришке из обоза. Спрашивал чуть иначе, но про то же самое. Меня это начало злить: видно, ждал, когда запутаюсь.

Я выдержал и это. Когда наконец заговорили о самой службе, отвечать стало проще.

— Что делать умеешь?

— Верхом езжу, с обозами ходил. С конями управляться могу. Рану промыть, копыто расчистить — это умею. Если что посерьезнее, коневалу покажу.

— А с оружием как?

— Саблей и ножом владею. Из пищали мало стрелял.

Мужчина постучал пальцем по столу.

— А если за человеком пошлют? Сумеешь привезти?

— За каким человеком?

— Ну, за служилым. Сабля у него есть, ехать с тобой по доброй воле он вряд ли захочет.

— Людей дадите?

Подьячий перестал писать. Мужчина немного помолчал.

— Дадим.

— Тогда привезу. Только сразу скажите, нужен ли он живым.

Больше он об этом не спрашивал. Меня отправили ждать во двор, а к вечеру определили помогать при конях и обозе, пока старшие решали, куда поставить новых людей. Никакой особой церемонии не было. Мне показали, где спать, и назвали старшего. Со двора разрешили отлучаться только с его ведома. За государево поручение полагалось браться сразу.

Следующие дни я провел в конюшнях. Принимал лошадей после дороги, помогал менять подковы. Дважды сходил с небольшим обозом. Постепенно разобрался и кое в чем другом. Одного нового служилого долго проверяли из-за брата, оставшегося среди земских людей. Другому дали поместье, откуда прежнего владельца отправили в другой уезд.

О переселении здесь говорили часто. Кто-то ругался, что посреди зимы приходится перевозить жену с детьми, гнать скот. Половину двора с собой забирай, а на новом месте еще обустраивайся. Соседей толком не знаешь, на службу теперь ездить далеко.

На пятый или шестой день во двор торопливо вошел служилый человек и потребовал несколько верховых. Из поместья неподалеку велели привезти Никифора Микулина, чтобы расспросить о письмах и людях, с которыми он водился. С приказом опоздали: Микулин уехал еще утром на хорошем коне. Домашние уверяли, что отправился к родичам. Старший подозревал, что тот попробует добраться до литовского рубежа.

Собираться начали сразу. Один предлагал послать человека к перевозу, другой называл Микулиных родственников, у которых беглец мог укрыться. Старший выбрал шестерых и уже распределял, кому идти большой дорогой, когда я вмешался:

— А на каком коне он уехал?

Служилый повернулся ко мне.

— На гнедом мерине.

— Давно держит?

— Года три, может, больше. Конь хороший, ходкий.

— Кроме него, есть лошади?

— Еще один во дворе остался. Тебе зачем?

Я уже надевал шапку.

— Сначала к Микулину заедем. Посмотрю, какого он дома оставил.

До его двора добрались после полудня. На морозе края колеи уже затвердели. Лошади шли бодро и выдыхали густой пар. Нас ждали: дворовые сразу отворили ворота, из сеней вышел пожилой мужик. Он повторил то, что успели передать в Слободу. Никифор Андреевич уехал утром на гнедом, дороги никому не назвал. Взял саблю и теплый кафтан.

Старший отправился расспрашивать домашних, я велел проводить меня в конюшню. Оставшийся вороной жеребец оказался лучше, чем я ожидал: широкий в груди, с крепкой спиной. Но когда дворовый вывел его на свет, на первых шагах жеребец слегка прихрамывал на правую заднюю.

Я ощупал ногу до скакательного сустава. Утолщение было старым, жара под ладонью не было. В остальном ноги сухие. После нескольких кругов жеребец расходился и почти перестал хромать.

Тут мне впервые стало по-настоящему странно. Старая травма: постоит — бережет ногу, немного походит — двигается свободнее. Для меня как ветеринара ничего удивительного. Только Сухой разбирался в этом задолго до моего появления. Он и в молодости мог по походке определить, какого коня стоит брать в дальнюю дорогу. Терминов моих не знал, а ногу ощупывал там, где и следовало.

Мне это даже понравилось. По крайней мере, прежний хозяин тела кое-что умел и помимо того, о чем я предпочел бы вовсе не вспоминать.

— На вороного хозяин часто садился? — спросил я у дворового.

— По двору ездил, до соседнего села. А далеко ехать — гнедого брал.

— Сколько мерину лет?

— Девятый пошел.

— Когда его в последний раз седлали?

Мужик задумался.

— Позавчера. Вчера отдыхал.

— Кто его перед дорогой кормил?

— Конюх. Сейчас кликну.

Парнишка прибежал из сарая перепуганный. От него я узнал приметы гнедого: на правой задней ноге белая бабка, слева на шее маленький рубец под гривой. Мерин принадлежал Микулину третий год. Под седлом ходил много, выносливее него во дворе коня не было.

Старший вернулся, когда я осматривал копыта вороного.

— Ну что, разобрался?

— На вороном он бы далеко не уехал. Правую заднюю бережет.

— Потому гнедого и взял.

— Гнедого тоже загнать можно. Испугается погони, станет торопить — к вечеру ему другой конь понадобится.

— А если побережет?

— Тогда далеко уйдет. Тут уж от хозяина зависит.

Отвечал Сухой, а я будто слушал его со стороны. Сам я еще помялся бы, сделал оговорку: гнедого ведь пока даже не осмотрел. Ему хватило того, что узнал во дворе. За спиной уже седлались люди, и задерживать их он не собирался. Пока речь шла о лошадях, мне нравилось, как он рассуждает.

Мы выехали. Старший взял пятерых, мне велел держаться в середине и смотреть по сторонам, раз уж вызвался помогать. Следов на дороге хватало. Крестьяне возили дрова, недавно здесь провели небольшой обоз. Дважды нам попадались одиночные верховые. Найти среди всего этого отпечаток нужной подковы никто даже не пытался. Сухой тоже расспрашивал людей.

На первом дворе Микулина не видели. У второго старик припомнил, что утром проезжал человек на гнедом коне. Только борода у него, по словам старика, была черная, а годами он выходил куда старше нашего беглеца. Мы потеряли немного времени и поехали дальше.

К вечеру добрались до большого двора у дороги, где принимали проезжих. Хозяин держал несколько лошадей и торговал овсом. Мужик лет пятидесяти, уже с проседью в бороде, одет в добротный тулуп. Он поклонился старшему и сразу сообщил, что верховых сегодня почти не было. Про Микулина тоже ничего не знает.

Пока они разговаривали, я направился к навесу. Там стояли четыре лошади. Две спокойно жевали сено, третья дремала. Гнедой мерин тяжело дышал, раздувая бока. На правой задней ноге у него была белая бабка. Я приподнял гриву слева и нащупал рубец.

Молча положил ладонь ему на шею. Под густой шерстью кожа еще была теплой, у основания гривы — влажной. Коня привели недавно и перед этим порядком гнали. Сухой узнал его раньше, чем я успел мысленно сверить приметы.

— Этот мерин чей? — спросил я у хозяина.

Тот подошел.

— Мой.

— Давно он у тебя?

— Давно.

Я раздвинул шерсть и показал рубец.

— А шею где распорол?

Хозяин замялся.

— Разве за всем уследишь? Мало ли где зацепился.

— У Микулина мерин с таким же рубцом. И бабка на той же ноге белая.

Старший подошел ближе. Мужик вытер ладонь о полу тулупа и заговорил быстрее. По его словам, конь стоял здесь с утра. Давно остыл, а если шерсть сырая, так и под навесом вспотеть мог.

Я чуть не выругался. Уже собирался спросить, с чего это мерин так дышит после целого дня отдыха. Объяснить, сколько времени после хорошего хода бывает мокро под зимней шерстью. Сухой обошелся проще.

— Пойдем в избу, — сказал он.

— Чего нам там делать?

Вместо ответа я повернулся к одному из наших:

— Возьми веревку.

И вот тут стало скверно. Я сказал это совершенно спокойно, тем же голосом, каким только что спрашивал про рубец. Ни злости, ни удовольствия. Сухой решил, что с хозяином пора поговорить иначе, и даже не счел нужным подумать еще раз.

Мне захотелось его остановить. Напомнить, что пока этот мужик всего лишь врет, а причин для вранья в шестнадцатом веке можно набрать полмешка. Но я уже шел к избе и свернуть не мог.

Внутри сидела женщина с двумя детьми. При нашем появлении она сразу поднялась. Хозяин задержался у двери, посмотрел на жену, потом на мальчика лет десяти. Я уже понимал, что Сухой с этим сделает, хотя очень хотелось ошибиться.

На столе лежал нож. Я убрал его к печи, после чего сел на лавку и велел хозяину садиться напротив. Наш человек с веревкой остался у двери.

— Зовут тебя как?

— Семен.

— Ну, Семен, давай еще раз. Приезжал сегодня Никифор Микулин?

— Не было его здесь.

— Тогда собирайся. С нами поедешь.

Жена охнула. Семен вскинул голову:

— За что меня забирать?

— В Слободе объяснишь, откуда у тебя его конь. Там разберутся.

— Да у меня хозяйство, дети!

— Потому я тебя здесь и спрашиваю.

Мне самому от этих слов стало холоднее, чем на улице. Сухой повернулся к мальчику.

— Этот старший у тебя?

Семен подался вперед.

— Детей не трогай.

— А кто с хозяйством управляться будет, пока тебя в Слободе держат? Жена с ним вдвоем?

Сухой даже голоса не повысил. Ему хватало того, что Семен и сам понимал. Заберут хозяина зимой — жена останется одна с детьми. Скотину кормить, двор держать, да еще каждый день гадать, вернется ли муж.

— Семен, скажи им, — тихо попросила женщина.

Он резко обернулся.

— Молчи ты.

Я ждал. Теперь мне был понятен его страх. По царскому решению землю могли записать за другим человеком, но прежнего хозяина здесь знали годами. У него занимали зерно, к нему шли за помощью после пожара. Отцы вместе служили, дети успели породниться. А завтра он пришлет своего слугу с просьбой — попробуй реши, как ответить.

Сухой все это тоже знал. Сочувствовать Семену он сейчас не собирался.

— Свяжи его, — сказал я человеку у двери.

Тот шагнул к хозяину.

— Погоди!

Семен вскочил и толкнул лавку ногой. Я поднял руку, останавливая нашего.

— Слушаю.

Хозяин тяжело сел обратно.

— Приезжал Никифор Андреевич. Незадолго до вас. На гнедом был.

Жена прикрыла лицо ладонью. Я подождал, но Семен замолчал.

— А уехал на чем?

— На моей кобыле. Своего-то загнал, просил дать свежую.

— И ты дал, хотя знал, что он в бегах?

Семен помедлил, потом посмотрел прямо на меня.

— Его отец нас после пожара поднял. Дом помог поставить, зерна дал. Никифор Андреевич сам дважды выручал. А теперь я его со двора гони? Потому что землю за другим записали?

Сухой выслушал. Я еще думал о том, каково Семену выбирать между старым долгом и государевыми людьми у порога. Сухой уже расспрашивал о лошади.

— Кобыла какая?

— Рыжая. Крепкая, в груди широкая. Ноги хорошие, берегу я ее.

— Перед тем как Микулину отдал, сколько отдыхала?

— Со вчерашнего дня. Лес возили, а сегодня до полудня стояла.

— Другой у тебя не нашлось?

— Свежей не было.

Только теперь Сухой отодвинулся от стола. С самого начала он был уверен, что Семен заговорит, и ждал, пока тот решится. Мне хотелось еще выяснить, чем кобылу кормили и когда поили. Расспросить, сколько она вчера провела в упряжи.

Сухому подробностей хватало. Кобыла крепкая, вчера возила лес. Теперь Микулин торопит ее, как до этого торопил гнедого. Если даст идти ровно, она еще много пройдет. Продолжит гнать — скоро понадобится следующая.

— Где по этой дороге еще можно коня достать? — спросил я.

Семен назвал двор Сафонки перед Язвищем. Там держали лошадей на продажу, а иногда меняли у проезжих уставших на свежих с доплатой.

— Только Никифор Андреевич мне не говорил, что туда собирается.

— Он и сам мог еще не знать.

Старший велел садиться на коней. Я уже взялся за седло, когда Семен окликнул меня. Говорил он тихо:

— Сухой, ты хоть живым его довези. Люди ему помогали, потому что отцу его обязаны. Это ведь еще не значит, что все против государя пошли.

Я задержался в стремени. Мне хотелось хоть что-нибудь ему ответить, но Сухой уже повернулся к дороге. Он выслушал Семена и запомнил, кто кому помогал. За Микулиным его послали с приказом, обсуждать который с хозяином постоялого двора он бы не стал.

Мы пошли лесной дорогой. Снег здесь был плотнее, кое-где лошади ступали по промерзшим буграм. Старший разрешал прибавлять ходу только на ровных участках. Один из молодых все порывался вырваться вперед, и я его придерживал.

— Куда гонишь? Микулин уже одного коня загнал. Мы своих загоняем — на чем догонять будем?

Парень скривился, но больше вперед не лез. А я уже всерьез увлекся погоней. По состоянию лошадей прикидывал, как далеко мог уехать беглец, хотя половину того, чем пользовался, знал еще Сухой. Я мог судить об усталости коня, примерно представлял, сколько ему нужно отдыхать. Сухой знал здешние дороги и понимал, где искать замену. Да и людей, которые от страха сами себе вредили, ему встречалось достаточно.

У поворота к деревне старик с вязанкой хвороста припомнил рыжую кобылу и всадника в темном кафтане. Тот проехал под вечер, очень торопился. Этого нам хватило. Дальше мы никого не останавливали.

До Сафонки добрались уже в сумерках. Дом стоял в стороне от дороги, за ним — длинный сарай. Перед воротами еще можно было разглядеть рыжую кобылу: бородатый мужик растирал ее соломой. Она низко держала голову и часто дышала.

Сухой сразу решил, что мы успели. Старший отправил двоих в обход, еще двое остались у ворот. Я поехал рядом с ним. Сафонка бросил солому и направился к дому, но добраться до крыльца не успел: Микулин распахнул дверь и выскочил наружу.

Он был уже в кафтане, с шапкой в руке. Возле ступеней стоял оседланный темный конь. Опоздай мы на несколько минут — опять пришлось бы догонять.

— Никифор, стой! — крикнул старший. — По государеву делу за тобой!

Микулин метнулся к седлу. Сначала он смотрел на людей у ворот, потом обернулся к нам. Я успел подумать, что проще взять его всем вместе: двор перекрыли, пешком он далеко не уйдет. Но Сухой ждать не собирался.

Я подобрал повод раньше, чем успел решить, что делаю, и послал коня поперек двора. Микулин ухватился за переднюю луку, поставил ногу в стремя. Теперь я стоял у него на пути. Он бросил попытку сесть и сразу выдернул саблю.

— Живым брать! — крикнул старший.

Мне хотелось остаться в седле и дождаться остальных. Я уже спрыгивал.

Микулин торопливо рубанул сверху. Я шагнул вплотную и схватил его за руку возле кисти. Ударил плечом в грудь, одновременно подсекая ногу. Получилось грубо: Микулин выронил саблю и ткнулся лицом в снег. Я прижал его коленом между лопаток.

Молодой верховой, ехавший за нами, только теперь слезал с коня, а я уже заводил Микулину руку за спину. Он рванул и выругался. Я надавил чуть сильнее.

Как ветеринар я слишком хорошо понимал, чем это может кончиться. Еще немного, особенно если он дернется, — вывих или разрыв связок. Хуже было то, что Сухой тоже знал, до каких пор можно давить. Понимал руками, сколько осталось до травмы, и остановился именно там, где Микулин уже перестал сопротивляться от боли. Сустав я ему не повредил.

— Давай вторую руку.

Он подал ее сам. Один из наших стянул ему запястья ремнем, старший поднял из снега саблю.

— Не покалечил?

— Цел он.

От собственного спокойствия мне стало хуже, чем от короткой схватки. Дышал я немного чаще обычного, на ладони саднило после захвата. И все. В этом теле я прожил последние месяцы, а теперь оказалось, что вооруженного человека могу удержать почти так же, как конскую ногу.

Наши подняли Микулина. Он сразу потребовал сказать, по чьему приказу его схватили. Помянул отцовскую службу и пригрозил жалобой. Старший слушал, пока один из людей обыскивал пленного. Из сапога вытащил нож, затем прощупал кафтан.

— Здесь под подкладкой что-то зашито.

Микулин осекся. Старший сам распорол несколько стежков и достал сверток из трех сложенных писем. На одном была печать, которой никто из нас сразу не узнал.

— Кто дал? — спросил он.

— Передать просили.

— Кому передать?

Микулин отвернулся. Старший вскрывать письма не стал: завернул обратно и убрал за пазуху. Велел посадить пленного на свободного коня. С бумагами разберутся в Слободе те, кому положено.

Пока остальные возились с Микулиным, я подошел к рыжей. Сафонка все еще растирал ей ноги соломой. Я провел ладонью по мокрой шее и вспомнил, что Сухой в таких случаях не давал поить.

— Дай ей воды, — сказал я Сафонке. — Потом немного походи с ней, пока отдышится.

За спиной Микулин опять спорил со старшим. Доказывал, что письма чужие, ему велели только доставить. Я слушал вполуха и придерживал кобылу за повод. Она потянулась к ведру и начала пить.

В Слободу мы вернулись далеко за полночь. Микулина вели между двумя верховыми. Руки ему стянули за спиной, ноги прихватили ремнями к стременам. Первые несколько верст он требовал показать государев приказ, потом опять заговорил о службе отца. Называл родичей и людей, которые за него поручатся. Ближе к Слободе выдохся и ехал молча, сгорбившись в седле.

Во дворе нас уже ждали. Старший передал письма человеку из государевых покоев. Коротко рассказал, где взяли Микулина и у кого он менял коней. Пленного увели в другой двор. Я собирался заняться нашими лошадьми, когда меня задержал тот самый мужчина служилый, который расспрашивал при приеме.

— Сухой, погоди. Откуда ты знал, что Микулин к Сафонке поедет?

Мы зашли в небольшую горницу. Мужчина сел за стол, мне указал на лавку. Еще двое стояли у стены.

— Я только знал, что он другого коня искать станет. А у Сафонки лошади есть.

— С чего решил, что станет искать?

— Гнедого загнал. Кобыла вчера лес возила, а он и ее погнал так же. Ему свежего коня ненадолго хватает.

— А если бы лошадей берег?

— Мог далеко уйти. Только он торопился.

Мужчина потеребил бороду.

— Сафонка мог и отказать.

— Мог. Тогда дальше пришлось бы искать.

— Следы ты не смотрел, говорят.

— По тракту пол-уезда ездит. Что там разберешь?

Он спросил, кто учил меня обращаться с лошадьми. Я назвал двух коновалов, которым помогал мальчишкой. Рассказал про обозы: там приходилось самому разбираться с хромотой, лечить потертости от сбруи.

Разговор занял немного времени. Никто меня не хвалил, об особом даровании тоже не говорили. Под конец мужчина сообщил, что к обозным меня пока не вернут.

— Останешься при государевых людях. Верхом ходишь хорошо, голова на плечах есть. Найдем, куда послать.

Так я стал одним из опричных служилых. В двадцать первом веке я столько насмотрелся картинок про опричников, что невольно ждал чего-то особенного. А молодому Сухому утром указали нового старшего и место для сна. Велели держать коня готовым.

Через три дня он повез бумаги. Потом сопровождал человека из государева двора. Еще через неделю его отправили искать пропавшего подьячего, и это поручение я вспомнил подробнее.

Был март. Под сапогами я проминал подтаявший снег. Подьячий исчез с деньгами, которые вез в один из государевых дворов. Люди расспрашивали по дороге о бородатом мужчине в сером кафтане. Сухой велел спрашивать про маленькую буланую кобылу с белой мордой.

К вечеру старуха в одной деревне припомнила, что такую ставили у вдовы за рекой. Подьячего нашли в бане. Деньги он спрятал под полком в кожаном мешке.

В другой раз искали человека из хорошего рода. Тот бросил коня у деревни и ушел в лес. Наши собирались прочесывать его цепью. Я заглянул в седельную сумку, где остался хлеб, проверил пустую флягу. Поставил двоих у ручья. К ночи беглец пришел за водой.

Я вспоминал других людей, снова ехал по зимним дорогам или месил осеннюю грязь. Сухой становился старше. Его все реже спрашивали, справится ли с поручением: называли, кого привезти, и давали людей.

Однажды я стоял у ворот большого двора. Прежний хозяин отправлял семью на новое место. Его люди грузили на возы сундуки и мешки. Укладывали посуду, свернутые постели. Женщина все задерживалась в саду, поправляла солому вокруг молодой яблони, хотя уезжать пора было давно. Муж наконец взял ее под локоть и повел к телеге.

Почти одновременно во двор въехали люди нового владельца. Проверили амбары, пересчитали скот. Потом забрали ключи. Никто не объяснял мне, зачем государь поделил земли, да Сухому объяснения и не требовались. Одних владельцев переселяли, на их место приезжали другие служилые. Из собственных поместий царь получал хлеб и лошадей. Людей оттуда тоже забирали на службу.

Но дворовый, которого передали новому хозяину, мог по-прежнему прятать человека старого. Кто-то выручал родича, кто-то возвращал долг за давнюю помощь. Сухому приходилось выяснять, с кем беглец породнился и кто ему обязан. Поначалу он расспрашивал многих. Со временем стал лучше понимать, с кого стоит начать.

В одну из зим я сидел в сенях чужого дома и ждал человека, который каждый месяц приезжал к одной женщине. Он жил уже в другом уезде под чужим именем, отрастил бороду. А к ней ездить продолжал. Взяли его у сарая до рассвета.

Вспомнилось, как летом я узнал украденного коня. Воры сменили сбрую, светлую отметину на морде вымазали грязью, но меня это не обмануло. Осенью пришлось трое суток идти за обозом: один из возчиков прятал под товаром беглого служилого.

А весной я вез связанного человека через лес. Всю дорогу проверял, как ему стянули запястья. Если перестараться, он потом и ложку удержать не сможет.

Бывали поручения другого сорта. В темной горнице мужчина сидел на полу со связанными руками. Его спрашивали, кому он носил письма. Он молчал. Старший устал повторять одно и то же и повернулся ко мне.

— Сухой, поговори с ним.

Я знал, чего от меня хотят, и впервые попытался вырваться из воспоминания. С тем же успехом можно было пытаться остановить собственное сердцебиение. Я оставался в той горнице и прекрасно понимал, что сейчас будет.

Сухой присел перед пленным. Я мысленно требовал остановиться, но продолжал смотреть на человека, который был старше нас обоих. Губа у него была разбита, кисть распухла. Он сразу заговорил, только совсем о другом.

Дома жена с двумя мальцами, младший болеет. Нельзя ли хоть брату написать? Клялся, что письма передавал за деньги, имен ему никто не называл. Я бы продолжил расспрашивать. Сухой уже смотрел на опухшую кисть: пленный берег большой палец.

Мне стало муторно оттого, как легко я понял, что с ним можно сделать. Как ветеринар я мог судить о поврежденном суставе. А Сухой уже знал, куда надавит, если мужчина замолчит.

Хватит уже, я все понял. Но эти воспоминания все шли потоком.

Я положил ладонь на кисть пленного. Он дернулся.

— Не надо. Скажу я.

Я еще даже не нажал.

— Кому носил письма?

Мужчина назвал имя. Старший за моей спиной спросил еще про двоих. Пленный ответил и на это. Когда его увели, один из служилых усмехнулся:

— Сухому иной раз и бить не приходится.

— А промолчал бы? — спросил другой.

— Сделал бы, что велено.

— За то и держат, — сказал кто-то. — Сухой лишнего спрашивать не станет.

Потом я вспомнил то, чего лучше бы вовсе не помнить.

Ночью в лесной избе я держал за волосы связанного человека. Он стоял на коленях. Рядом служилый поднял факел. Пленный кричал, что мы перепутали имя и взяли другого. Просил отвезти в Слободу, дать объясниться перед государевыми людьми.

Мне велели добиться ответа здесь. Сухой достал нож, и я принялся сопротивляться всерьез. Хотел разжать пальцы и отбросить его, отойти от человека подальше. Но продолжал держать пленного за волосы, как привык делать Сухой.

Большим пальцем я проверил край клинка. Пленный покосился на нож и заговорил быстрее.

— Хватит!

Я уже не понял, крикнул это в воспоминании или вслух. Кто-то крепко схватил меня за запястье. Я рванул руку на себя и перехватил чужую кисть. Уже начал выворачивать ее, когда узнал Ивана Ивановича.

Царевич отшатнулся. Я сразу его отпустил.

Мы были в комнате Бельского, возле стола со свечами. Богдан Яковлевич смотрел исподлобья.

— Сухой, что с тобой?

В виске все еще болело. Иван растирал запястье и разглядывал меня. А я смотрел на лист с именами трех беглецов и на описание человека.

Теперь я понимал, почему царевич спросил именно меня.